Книга Имя Твоё, страница 70 – Ася Богданович

Ладонь прошлась по щетине — сегодня я не буду бриться. Лицо было бледным, почти серым, скулы заострились, а под глазами залегли такие тени, будто их нарисовали углём. Выглядел я откровенно плохо. На столе стоял пустой бокал и тарелка с крошками. Я крикнул дежурному, чтобы кто-нибудь прибрался и проветрил эту прокопчённую комнату. Честно говоря, я дошёл до того, что собственное отражение вызывало у меня только брезгливость.

Одевался я медленно: мундир, тёплая шинель, сапоги, фуражка, кожаные перчатки. Левая рука предательски ныла и плохо слушалась — сказывался пронизывающий ветер.

Четыре часа я провёл на заводе. На выходе увидел группу заключённых, сбившихся в кучу, словно стадо животных в стужу.

— Разойтись по работам! — крикнул я. — Нечего здесь толпиться!

Внутренний голос шептал: «Мало ли что… Сейчас и правда пушку выкатят из-под нар», как говорил Дениц.

Я уже подходил к своей комнате, собираясь переступить порог, как из-за угла появился Гаудер.

— На пару слов, герр Рихтер, — бросил он, жестом предлагая остаться.

Ловким движением он взбежал на ступеньки, демонстрируя былую молодецкую удаль, и теперь стоял наравне со мной, но глядел снизу вверх.

— Пришло предписание об эвакуации производства. Надо готовиться. — Голос Гаудера прозвучал звонко и даже, как мне показалось, радостно.

— Эвакуации? — вырвалось у меня с неподдельным изумлением. — Но куда? Ради всего святого, куда мы можем эвакуироваться сейчас?

— Чёрт возьми, Рихтер, не знаю! — Гаудер раздражённо мотнул головой. — Но план сворачивания производства нужен уже вчера. Транспорт, сроки, приоритеты… Распишите всё до мелочей.

— Так точно, — автоматически ответил я, и по едва заметному изменению в позе Гаудера понял: моя мгновенная покорность ему польстила.

И в этот момент я увидел Ирину.

Мир рухнул — просто перестал существовать за одну секунду. Гаудер, его голос, приказ, холод, ветер, даже само время — всё исчезло. Осталась только она.

Девушка шла через двор. Сгорбленная, маленькая, потерянная в этом огромном враждебном пространстве. Она тащила ведро — тяжёлое, полное, неподъёмное для неё. Каждый шаг давался с трудом, словно она продиралась сквозь стену ледяного воздуха. Будто видение, которое моё истерзанное, обессилевшее сознание само выдумало — просто потому, что больше не могло выносить этой разлуки.

Я замер. Сердце пропустило удар, потом ещё один — а затем заколотилось с такой силой, что стало трудно дышать. Грудную клетку разрывало изнутри. Я смотрел на неё и не верил своим глазам.

Боже правый, как она изменилась…

Кости… жутко, непристойно выпирающие под серой мешковатой одеждой. Щёки впали, скулы заострились до неестественной остроты.

И всё равно я не мог отвести взгляд.

Она была самой прекрасной женщиной в моей жизни. И самой недостижимой. Самой запретной. Самой выматывающей, самой кровоточащей для меня мыслью.

Господи, как же я скучал… Я скучал по ней так, что это было физически больно. Эта боль была везде — в груди, в висках, в кончиках пальцев. Она не проходила ни на минуту.

— Почему… почему тут носят вёдра? — прорычал я, забыв, что спрашиваю это у Гаудера.

— Резервуар замёрз, уже второй день, — равнодушно бросил комендант. — Носят со старого колодца. Вы вчера не заметили?

Я не ответил. Не мог. Я смотрел только на неё.