Онлайн книга «Имя Твоё»
|
Внезапно она поскользнулась. Это произошло в одно мгновение — и в то же время, казалось, длилось вечность. Нога соскользнула на льду, ведро выпало из рук, и она упала на колени. Рядом с ней мгновенно оказался Дениц. Он подошёл близко, огляделся, увидел меня с Гаудером на пороге и прокричал: — Встать! Его голос прозвенел неестественно громко. Ирина подняла лицо и посмотрела на Деница, но сразу подняться не смогла. И он тотчас же ударил её по лицу. Девушка попыталась встать, опираясь на обледеневшую землю. Я видел взгляд Деница — мельчайшее движение глаз в сторону Гаудера… Он ударил второй раз. С той самой жестокостью, которую от нас всегда ждали. Которую от нас требовали. Которую мы впитывали с каждым днём этой проклятой войны. Я видел, как из её разбитой губы сочилась кровь. Пальцы до боли сжали деревянные перила, но я стоял неподвижно, ведь сделать ничего не мог… Ирина поднялась, взяла пустое ведро, размазала рукой кровь по лицу — не глядя, механически, как делают те, кому уже не впервой. И, не оглядываясь, пошла обратно к резервуару за водой. — Герр Рихтер, так что насчёт плана? — нетерпеливо вернул меня к реальности Гаудер. — Хорошо… хорошо… — зашептал я, даже не понимая, что говорю. Голос дрожал. — План будет завтра… Я оттолкнулся от перил, жалобно скрипнувших под рукой, и вернулся в свою комнату. Дверь захлопнулась за мной с глухим стуком, и я рухнул на стул, уронив голову на руки. «Всё сбылось, Герхард, — прошептали мои губы, и голос растворился в комнате. — Всё, как ты хотел. Остались лишь кожа, обтянувшая кости. Ещё две недели — может быть, три. Сейчас ударили морозы. Каждую ночь из барака выносят по двадцать человек — синие, скрюченные тела, похожие на охапки хвороста. Совсем немного осталось…» И тут я с ужасом поймал себя на мысли: я уже примеряюсь к её смерти. «Что я буду делать, когда её не станет? Спокойно выйду на плац, отдам честь Гаудеру. Затем пойду на завод. Буду работать — как всегда: ровно, чётко, без единого лишнего движения мысли. Словно её никогда не существовало». Я провёл рукой по лицу и шумно сглотнул. Она — единственная, кто знала, какой я настоящий. Я даже замер от этой мысли. Потому что там, глубоко, куда я сам себе заказал дорогу, — там всё моё тело кричало. Оно не принимало того, во что я заставил себя верить. И только с ней…Только с ней! — я мог позволить себе быть человеком. Смеяться. Говорить без оглядки на устав. Признаться себе наконец: я не получал удовольствия от смерти невинных. Ни капли. Ни разу. Но не предательство ли это? Не измена ли собственной стране? Она — русская. Из той самой проклятой земли, где мы оставили после себя пепелища и братские могилы. Но она не могла бы родиться никем другим. Ни немкой. Ни француженкой. Никем. Потому что в каждом ударе её пульса — та земля, которую мы предали огню. Я люблю её… Слова улетели в пустоту комнаты. Я пролистал в памяти все наши встречи, спрессовал их в одно горячее, пульсирующее впечатление — и теперь понял окончательно. Я ведь не безразличен ей. Иначе зачем она кричала тогда? Зачем проклинала не меня даже, а того, в кого я превратился? Она верила, что внутри ещё жив человек. И пыталась его воззвать. А тот предатель — молчал. В тот день он спрятался глубоко-глубоко, за мундир, за железную пряжку ремня, за присягу. Вот она, самая настоящая трусость, — не под пулями, нет. Трусость быть живым, когда выгоднее быть мёртвым. |