Книга Изгой, страница 27 – Дмитрий Шатров

— Нук, скажи чего-нить, барин, — потребовал Трифон, рассматривая меня въедливым взглядом.

— Трифон, ты офифел? — вытаращился я на него.

И не сразу понял от злости, что разговариваю уже лучше. Членораздельная речь вернулась. Через раз и с трудом давались только шипящие звуки.

— О, этот хороший, — радостно воскликнул он и лязгнул замками наручников. — Этого отстегну.

— Это что было? — потребовал я объяснений, усаживаясь в кровати, и поморщился от саднящей боли в запястьях.

— Дык эта… — замялся Трифон, — Тута того…

— Чего того?

— Ну… Горячка тя надысь посетила. Белая. Орал, ругался, маменьку звал. Почём зря сквернословил. А уж что говорил…

— Что говорил?

— Говорил, что в тя бес вселился. И что ты это не ты. Ну, в смысле сейчас ты… ну, тогда, это он. То бишь ты. А днём, это не ты…

Трифон продолжал сбивчиво объяснять, и у меня в голове постепенно складывался пазл. Получалось, что Мишенька опять вернул контроль над телом и перешёл к решительным действиям. Но какого лешего тогда я до сих пор не в дурке, у меня под глазом фингал, что здесь делает Трифон? Почему он не сообщил маменьке, не вызвал лекаря или, к примеру, отца Никодима? Последний вопрос я высказал вслух.

— Дык, ты ж сам не велел барыню волновать, — ответил Трифон, спрятав глаза. — Да и поздно уже было… Будить не хотел.

— Брешешь же? — не поверил я, правильно истолковав его жест безо всякого Дара. — Как собака брешешь.

— Брешу, — неожиданно легко согласился он, не обидевшись на собаку.

— Ну так и?

— Дык эта… тута такое дело…

— Трифон! — рявкнул я, теряя терпение.

— Не по нраву мне старый барчук… ну, тот, который не ты… который ночной, — неожиданно признался Трифон.

— Ну не по нраву и что?

— Ну и угомонил я его, — Трифон вздохнул и посмотрел на свой кулачище. — Как сумел.

— Дурак. Мог же и насмерть прибить, — усмехнулся я.

— Дык я легонечко…

— Легонечко, это ты молодец, — похвалил я Трифона, и у него от удивления полезли брови на лоб. — Всё правильно сделал.

— Чего, и ругаться не будешь?

— Не буду, иди. Мне надо подумать.

— А барыне чего скажешь?

— Скажу, что упал. Всё, Трифон, проваливай. Но вечером жду.

— Эт, я непременно.

Но я его уже не слушал. Задумался.

Получалось, что бородач меня расколол. Ну или почти расколол. И тем не менее не стал поднимать бучу и не сдал меня маменьке. Ему, конечно, могли не поверить, но это ни от чего не гарантировало. Вызвали бы отца Никодима на всякий случай и привет, жёлтый дом. Ну или ещё чего хуже. Не зря же Мишенька про него первого вспомнил, когда писал своё слёзное сообщение маменьке.

Но, с другой стороны, есть и положительные моменты. У меня появился условный союзник… нет полагаться на него пока ещё рано, но зато я мог получить информацию, которой, как всегда, не хватало. Вдобавок заимел средство воздействия на оголтевшего Мишеньку. Вряд ли мой визави захочет снова в глаз получить. Но это надо проверить. И да, глаз мой, так что злоупотреблять таким средством не стоило.

Короче, будет как будет, хрен ли загадывать.

* * *

Маменька, увидев новый фингал, ожидаемо всполошилась. В байку про «упал — очнулся — гипс» с трудом, но поверила и тем не менее до предела ограничила свободу передвижений. Знала бы про наручники, она бы ещё и к кровати меня приковала. Я, конечно, поныл, отыгрывая капризного Мишеньку, но помогло мало. Единственное, чего смог добиться — за мной оставили присматривать Трифона, а не Фитца. С тем было бы совсем кисло.