Книга Дело чести, страница 113 – Андрей Булычев

— Полно, Кузьмич. — Егоров нахмурился. — Нешто можно в такое поверить? Царь — не мужик и не торгаш с базара, чтобы ни с того ни с сего наследника под замок сажать. Вспыльчив — да, но и отходчив, сколько уже такого было, небось погорячится да простит.

— Да я и сам в эдакое не верю, — пожал плечами Лазарев, — а только ведь толкуют все. И ещё поговаривают, что большие вельможи и сами недовольство сеют. Пален этот, граф, который к нам приезжал, сказывают, с нашим калужским губернатором долго хороводился, и в гарнизонный полк с ним вместе ездил, проверял его, и на охоту выкатывался. А вот заводы ему, так как у нас, и вовсе даже были неинтересны, хотя вроде как ради них приезжал. А потом он вдруг быстро засобирался и в Петербург отбыл, а в Тулу, говорят, вообще решил даже не ехать. А ведь тебе сказывал, что для инспекции оружейных заводов он тут, а вот только на один наш и заехал. Странно всё это. И ещё по большому секрету один знакомый купец, что фураж по казённому ряду в столицу возил и только вернулся, обмолвился, что и среди войсковых командиров сговариваются, кто бы нового государя поддержал, если бы вдруг…

— Оставь! — перебил его Алексей. — Эти разговоры, Кузьмич, до добра не доведут. Запомни: что слышал — оставь при себе, нам с тобой наше дело делать, и лучше в такие дела не лезть. И не поминай лишних имён.

Лазарев вздохнул, перекрестился и больше этой «скользкой» темы не касался. Но слухи не унимались.

В последних числах февраля, когда начались первые оттепели и с крыш закапало, через возвращавшегося из столицы приказчика Лазарева Алексей получил письмо от Гусева Сергея, написанное, как было видно по неровным строчкам, второпях.

«Ваше превосходительство, — писал друг. — Дела наши из рук вон плохи. Рачинский совсем озверел: экзерциции с утра до ночи, на плацу людей морят, а кто пикнет — под суд. Князь Багратион, правда, ещё одёргивает гатчинцев, да что он один против целой своры? В ротах ропщут. В городе, сказывают, ждут чего-то. Все напряжены, точно перед грозой. Дай Бог, чтобы обошлось. А вас, Алексей Петрович, поминаем часто. Приехали бы поскорее вместе с Живаном, как в итальянском походе, мы бы все разом вздохнули…»

Алексей, прочитав, долго сидел молча, потом положил лист в ящик и кликнул Кулгунина.

— Олег, от Сергея письмо с оказией. Сказывает, что в столице неспокойно. Ты выездной у нас, ничего не слышал «эдакого»? Как бы беды какой не вышло.

— Как же не слышал, довелось, — промолвил Кулгунин, поглаживая культю. — И Кузьмич о всяком нашёптывал, да и в Козельске на прошлой неделе, когда в дворянском собрании межевой спор между помещиками разбирали, господа тоже потом шушукались. Да только что тут поделать? Доносчиками никогда не были. Наше дело — дворянское: если не служишь, так сидеть в поместье да ждать, когда и чего государь прикажет. А не прикажет — так и дальше сидеть.

Алексей усмехнулся горько:

— Сидеть. Видно, и впрямь наш удел — сидеть.

Но сидеть пришлось недолго. В середине марта, на исходе зимних дорог, когда снег ещё лежал твёрдо, но к обеду уже чувствовалась весенняя сырость, в ворота усадьбы в самый полдень влетел всадник на взмыленном коне. То был земский исправник, господин Зарубаев, отставной ротмистр. Человек немолодой, но бодрый, известный в уезде тем, что любил выпить и покричать, однако ведущий свои дела ревностно. Не слезая с коня, он прокричал подскочившему дворовому: