Книга Дело чести, страница 115 – Андрей Булычев

«…Эх вы, суворовская закваска… — явственно зазвучали в ушах прощальные слова графа. — Вы сейчас так много упустили, что потом станете непременно жалеть. Помяните мои слова… Вы будете непременно жалеть».

Вечером, когда зажгли свечи, Катарина, бледная, вошла в кабинет и тихо спросила:

— Что же теперь будет, Лёша?

— Будет, как бог даст, — ответил он, глядя в темное окно. — Могут призвать на службу. Начинается новое время и новое царствование, думаю — суворовских генералов сейчас обратно станут собирать и ставить в строй. Совсем скоро для них будет очень много работы.

Катарина молча подошла и приобняла за плечо. Перечить мужу она не думала, но мысль о новой неизбежной разлуке тревожила её.

Алексей обнял жену, чувствуя, как внутри все завязывается в тяжелый узел. Служить он был готов и службы не боялся, но его грызло иное. Роковое известие из Петербурга об «апоплексическом ударе» государя дошло в глушь пока до немногих, и те редкие люди безоговорочно принимали казенные слова на веру. И только Алексей один доподлинно знал, что за этой гладкой официальной ложью скрывается подлое и страшное — «цареубийство». И за этим страшным словом в сознании его тотчас возникло лицо Палена. Да и призовут ли его вообще? Зачем графу, который после заговора наверняка взял в столице всю силу, нужен в строю такой свидетель, как Егоров? Алексей слишком хорошо помнил тот разговор в карете. Для временщиков, севших у трона, он теперь — человек ненадежный и даже опасный. Он отказался от их посулов, и он не повязан с ними пролитой кровью, но зато знает о заговоре слишком много. От таких людей новая власть должна избавляться в первую очередь. И теперь Алексею предстояло решить, как вести себя, если вместо почетного рескрипта о службе из Петербурга пришлют тайный приказ об аресте или глухой опале.

Утром заложили крытый возок. По неровному, прибитому морозцем мартовскому насту Алексей Петрович выехал в Козельск.

Официальное приведение к присяге новому государю Александру Павловичу назначили в главном городском соборе. У самого входа толпились мелкопоместные дворяне и чиновники, а дальше, за оградой, жался простой люд. При появлении генеральского выезда толпа почтительно расступилась. Генерал Егоров хоть и числился в немилости у покойного императора, но мундира и наград лишен не был, а потому прибыл для принятия присяги при полном параде. В притворе он скинул тяжелую медвежью шубу, оставшись в военном мундире. Через левое плечо шла широкая пламенная лента ордена Святого Александра Невского, а на груди сияли орденские звезды и кресты. В самом храме, среди мерцания свечей и кадильного дыма, Алексея, как высшего по рангу, пропустили вперед, к самому амвону.

Перед аналоем, на котором лежали Евангелие, крест и текст печатного манифеста, соборный протоиерей читал слова клятвы. Алексей слушал ровный, гулкий голос священника, повторял за ним фразы верности новому императору и поцеловал крест. В эту минуту смутное, тяжелое облако набежало на его душу: он, старый солдат, привыкший чтить присягу как святыню, теперь безмолвно делил ее с тайной цареубийства, и это скрытое знание жгло его изнутри, лишая обряд привычной торжественности.

После окончания службы, когда дворянство двинулось к выходу, его догнал уездный предводитель.