Книга Дело чести, страница 4 – Андрей Булычев

— Зато свои они уже, родные, — заявил Лыков. — Эти сапоги, Елизарка, всю Швейцарию прошли и через Альпы перевалили. Они, можно сказать, — святые. Их теперяча в красный угол ставить можно.

— Их на помойку надобно выкинуть, — фыркнул Калюкин, стягивая через голову пропотевшую рубаху. — Ты погляди, у тебя голенище ажно колом стоит, всё солью походной пропиталось. Поставишь в угол — точно само трубой стоять будет.

— И пусть себе стоит, — Лыков любовно погладил рыжую, истерзанную кожу. — Важные они, заслуженные. Ты, Елизарка, этого всё одно не поймёшь. Ты ведь у нас человек недалёкий, тебе только чтоб юфть была новой да скрипучей. А это, балда, сейчас не просто сапог, это, можно сказать, история боевая. Вот по этому голенищу, ежели присмотреться, картечина чирканула под Мутенской долиной. А здесь вот, гляди, дырка круглая — осколок от гранаты французской кожу просёк. А вот борозда сбоку — это когда мы через Росшток шли, я чуть было в пропасть не сорвался, об скол на камне правый сапог напоролся. Живая память это, брат, а не худая обувка.

— Живая память, — передразнил от печи Дорофеев, доставая сухую рубаху из заплечника. — А ноги-то у тебя, Тихон, небось тоже живые. Я гляжу, ты их сегодня так натомил, что они тебе спасибо точно не скажут. Чини лучше обувку, а то совсем расползётся. Где ещё новую на марше найдёшь?

— Ладно, ладно, я гляжу, тут все умные, — отмахнулся Лыков и, зевая во весь рот, полез в мешок. — А то я сам не знаю, как надо. Чего, кусок кожи в обозе зря, что ли, выменял? Филя, у тебя вроде свеча сальная целая была, одолжишь? Я потом тебе новую отдам.

— Да на кой она тебе сейчас, и так два светильника горят? — ответил товарищ. — Неужто не видно?

— Пока-то, конечно, видно, а потом, как все спать завалитесь, я в угол подсяду, чтоб не мешать, — сказал Тихон. — Сапожное дело оно ведь долгое, кропотливое, суеты шибко не любит. Если уж браться — так чтоб на совесть.

— Ладно, дам свечу, — откликнулся Филимон. — Обожди, только фузейный замок дочищу.

Горшков, устроившийся подле оконца, положил штуцер на колени и ветошью, смоченной в костном масле, принялся неторопливо натирать в замке, стараясь пролезть в каждую щёлочку. Масла было совсем мало — на донышке стеклянного пузырька, обёрнутого в тряпицу, плескалось всего ничего, — но ефрейтор не жаловался: мазал скупо, экономно, лишь бы железо не заржавело от сырого мартовского воздуха. Вместе с ним принялись обихаживать оружие и все остальные егеря. Слышался металлический скрип, постукивание шомполов о стенки стволов и сопенье.

Меж тем за окнами начинал накрапывать мелкий, занудливый дождь. Мутные стекла на двух ставнях дрожали от порывов ветра, и в печной трубе завывало так жалобно, что Калюкин, передёргивая плечами, пробормотал:

— Опять этот вой, словно дитя плачет. В Альпах так же вот выло, братцы, помните? Бывало, на перевалах как…

— Помолчи ты про Альпы! — неожиданно резко оборвал его Южаков, сидевший на лавке у самой двери. Он держал в одной руке прут, в другой — запасной кремень и никак не мог сладить с пружиной замка. — Что ты всё поминаешь их, Елизар? Тяжело там было, слов нет, да прошло уже. Чего же душу травить? Ты лучше мне скажи — у тебя дратва при себе есть? Ремень бы подшить, а то мой совсем размахрился. Дёрну невзначай, он и спадёт.