Книга Дело чести, страница 48 – Андрей Булычев

— Имею честь приветствовать вас, уважаемые господа. Христиан Миллер к вашим услугам. Не угодно ли пожаловать в дом?

Митя, мгновенно переменившись в лице и напуская на себя ту сухую, внушительную строгость, которая столь приличествует чиновнику при исполнении важных государственных дел, выступил вперед. Он небрежно поправил обшлаг редингота и произнес тоном, не терпящим возражений:

— Любезный, нам с их превосходительством потребно уединение. Отведи сейчас же в отдельную, самую чистую горницу, да такую, чтобы ни единая живая душа из общего зала нас не беспокоила. Для людей же, что прибыли с нами, накройте лучший стол внизу. А нам вели подать хорошего рейнского вина и приличный обед. Да поторопись, мы с дороги и весьма спешим по важным делам.

— Будет исполнено в лучшем виде, господа! — Миллер засуетился, еще ниже склоняя голову, и увлек главных гостей за собою вверх по выскобленной добела лестнице.

Особый покой, куда он их привел, оказался на редкость уютным, тут пахло воском и свежим хлебом, паркетные доски блестели, а в углу высилась голландская печь. Едва хозяин с поклонами удалился, закрыв за собою тяжелую дверь, вся эта напускная надменность столичного сановника — со строго нахмуренными бровями, надутыми щеками и неподвижным, стеклянным взглядом — мгновенно испарилась с лица Толстого. Она уступила место его прежней, живой и лукавой улыбке. Митя по-хозяйски оперся локтями о крахмальную скатерть и весело подмигнул Егорову, точно актер, чрезвычайно довольный удачно сыгранной ролью.

— Как же ты, Митя, наловчился в своих канцеляриях лица-то менять! — качая головой и совершенно искренне улыбаясь, произнёс Егоров. — Чистый комедиант! Я уж, грешным делом, подумал, что предо мной и впрямь грозный столичный ревизор стоит, а не прежний мой разбитной товарищ.

— Да с ними только так и надо! — весело отозвался Толстой, принимая из рук вошедшего полового запотевший графин и самолично разливая по бокалам прохладное вино. — С этой братией иначе нельзя. Стоит лишь малейшую слабину дать или, упаси бог, мягкость явить — вмиг разбалуются, обед подадут остывшим, а вино — разбавленным. В Москве-то я этот народ, Алексей, насквозь изучил. Ежели строгости во взоре не иметь — живо на шею сядут. Ну да бог с ними, со слугами! Ты мне лучше вот что скажи: Илья твой, выходит, в самом огне ордена заслужил? Ранен, говоришь, был? Тяжело ли?

Алексей пригубил вино, прикрыл на мгновение глаза, точно заново переживая отцовскую тревогу, и медленно покачал головой.

— Руку ему штыком распороло, от самого локтя, — глухо произнес он. — Крови потерял столько, что едва до лазарета довезли, чудо, что вообще выкарабкался… Под Бассиньяно это случилось, в прошлом году, во время Итальянского похода. Дело было жаркое, французы лавиной напирали, а мы в меньшинстве. Шаг за шагом, пятясь и отбиваясь, отходили к реке. Тут к нам подмога из Низовцев и приданных генерал-майору Михаилу Андреевичу Милорадовичу батальонов подоспела. Отбросили врага в рукопашной. Вот там, в тесной свалке у самой кромки воды, Илья и получил удар штыком, но боя не оставил, повёл за собой солдат. За это дело и захват неприятельского флага при Нови получил Анну третьего класса. А уж за храбрость в Альпийском походе — мальтийский крест.