Книга Дело чести, страница 50 – Андрей Булычев

— Другой, — Толстой уныло развел руками. — При воцарении Павла Петровича барон мигом неугоден стал. Наш нынешний первоприсутствующий Коллегии иностранных дел, граф Ростопчин, екатерининских зубров на дух не переносит, и видать, на то особое указание есть. Оффенберга в одночасье сняли, заменили Разумовским, а самого барона — без объяснения причин в ссылку, в Курляндское его имение. И сидит теперь старик в своих прибалтийских лесах, птиц слушает да небось мемуары пишет, ежели писать не разучился от тоски. Вот так-то, Алексей. Попал твой благодетель под то же колесо, что и ты.

Алексей досадливо хлопнул ладонью по столу, на лице его отразилось глубокое сожаление.

— Эх, Митя, что ж ты мне раньше не повстречался! — с досадой воскликнул он. — Ведь полк мой из Итальянского похода как раз через Курляндию возвращался. Знай я тогда про его беду, непременно завернул бы в имение, повидался бы со стариком, поддержал в трудную минуту.

Толстой от такого признания даже подался назад, округлив глаза, и замахал руками.

— Ты с ума сошел, Алексей?! Воистину, суворовская дерзость в тебе границ не знает! Какое «повидался»?! Да барон под строжайшим тайным надзором сидит! Попытайся ты, боевой генерал с целым полком гвардейских егерей за спиной, свернуть к опальному дипломату — тебе бы и до столицы дойти не дали. Прямо с марша, на большой дороге переняли бы да в черной закрытой карете для особого разговора в Тайную экспедицию вывезли! Радуйся, что Господь отвел от такого шага, и без того ведь по тонкому льду ходишь.

Егоров промолчал, понимая, что друг в своей чиновной рассудительности абсолютно прав. Времена наступили такие, что простое проявление верности старому покровителю приравнивалось к государственному заговору. Жестокая павловская действительность быстро отрезвляла.

— Твоя правда, Митя, — глухо произнес он, глядя в окно на трактирный двор, где у карет с укороченной егерской фузеей на плече мерно прохаживался ветеран Ковалёв, пока остальная команда обедала. — Времена… Но за предупреждение — спасибо. Буду теперь в Егорьевском тише воды сидеть. Мне сейчас главное — заводы поднять да людей делом занять. Знал бы, какие задумки!

Разговор их продлился еще добрых полчаса. Вспоминали общих знакомых по турецкой кампании, помянули добрым словом ушедших в вечность товарищей. О делах столичных, о приказах да опале больше не заговаривали — точно оба без слов решили оставить государственные тревоги за порогом этой тихой горницы.

Наконец, пришла пора прощаться. Когда друзья поднялись из-за стола, Митю заметно качнуло от выпитого рейнского. Лицо его побагровело, а суровая маска сановника окончательно растаяла, уступив место искреннему, чуть хмельному дружескому чувству.

Они медленно спускались по чистой дубовой лестнице. Следом за ними, семеня и непрестанно сгибаясь в глубоких поклонах, шел сам хозяин заведения.

— Приходите еще, милостивые господа! Всегда рады, в лучшем виде встретим! — угодливо приговаривал Миллер, провожая дорогую публику. — Уж мы как вам рады.

На трактирном дворе, залитом мягким предвечерним солнцем, уже все было готово к отправлению. Люди Егорова стояли у карет, подтянутые и собранные, а коляску Толстого его ямщик вывел к самым воротам.

Митя, окончательно расчувствовавшись от близости разлуки, крепко, по-медвежьи приобнял Алексея за плечи. От него тепло пахло хорошим табаком и вином.