Книга Дело чести, страница 69 – Андрей Булычев

— Ну что, Иван Ильич, как ваша рука? — спросил он, кивая на перевязь. — Слышал, сказали, что скоро вам совсем повязку снимут? Где и как получили рану?

— При Треббии, ваше превосходительство. — Иван попробовал было встать, но Алексей замахал руками, останавливая. — На третий день сражения, восьмого июня, когда французы на наш правый фланг обрушились и теснить начали. И с фронта, и с флангов, всюду враг был. Патронов в сумках не осталось, вся надежда только на Бога, на штыки и на Суворова, а тут и он в белой рубашке и со шпагой в руках прискакал. Где только силы тогда взялись? Отступали ведь уже, а тут развернулись и ударили по французам, вот в этот самый момент и попала пуля. Сначала, в горячке, боль вроде не такая острая была. Я какое-то время бежал со шпагой, правая рука-то ведь у меня целая. А потом боль совсем нестерпимой стала, и в глазах потемнело. Не помню вообще, как с поля выводили. Если бы ещё кость не задело, — вздохнул он огорчённо, — а так через Альпы полк без меня шёл. Жалко.

— Главное, молодой человек, что вы руку сохранили, — произнёс наставительно Кулгунин, поглаживая свою культю. — Ну и врачам тоже спасибо, а то знаете как у них бывает, достали пилу, вжик — и нет руки. Им лишь бы огневица не пошла. А теперь-то — заживёт.

— Да уже, — кивнул капитан. — Доктор сказал, что кость хорошо срослась, ещё пара месяцев — и можно будет в полк отправляться. А вас, ваше превосходительство, я ведь при Треббии тоже видел, вы со своими егерями в цепи были и нас поддержали в той атаке.

— Дело горячее было, пришлось встать, — развёл тот руками. — Ну что ты на меня смотришь так? — Алексей перевёл взгляд на неодобрительно крякнувшего Кулгунина. — Тут вон, сам фельдмаршал в первых рядах был вместе с великим князем, а мне что же, за спинами прикажешь прятаться? Вы ведь Илью моего знаете? — Он обернулся опять к гостю и постарался перевести с себя разговор. — Расскажите про него?

Лицо капитана оживилось:

— Как же! Хоть мы и в соседних батальонах служим, а видеться не раз приходилось. В битвах у Адды и Бассиньяно вместе были. Илья Алексеевич — офицер храбрый, солдаты его любят. При Бассиньяно ранен был, и тоже в руку, но потом поправился и продолжил службу. Слышал, что при Нови он французское знамя отбил, за что орденом и новым чином был награждён.

— Ильюшка тоже был ранен?! — воскликнул Лазарев. — Батюшка-генерал, а что же ты не рассказывал о том?! А Катарина знает? Сильно ранили?!

— Легко, легко, Кузьмич, — успокоил его Алексей. — Ты давай-ка об этом особо разговор не веди. Не хватало нам ещё женских волнений. Поправился Илья, в строю он сейчас.

— Ладно, ладно, — отмахнулся Лазарев. — Что уж я, не понимаю, что ли? Молчок. А родители ваши? — перевёл он взгляд на Головина. — В добром ли здоровье пребывают? Я слышал, они тоже сейчас в поместье?

Головин поставил чашку на стол:

— Матушки три года уже как в живых нет. Похоронена в Санкт-Петербурге в Александро-Невской лавре, на Лазаревском. Отец служил сенатором. Ну а при Павле Петровиче попал в немилость. Выступил против указа о трёхдневной барщине, сказал, что это ошибка, и помещикам, и крестьянам он будет обузой. Не смолчал и потом, когда государь повелел отбирать имения у нерадивых дворян. В общем — чинов и орденов всех лишён и выслан под особый надзор в Лихвинское имение. Живёт себе сейчас тихо, хозяйством занимается. Ни на что не жалуется.