Книга Сквозь лед и пламя, страница 117 – Андрей Булычев

— Да-а, потери, – покачал головой Алексей. – Тяжело переход даётся, хоть и готовились. Вечная память ребятам. – Он перекрестился и убрал бумаги. – Иди отдыхай, Сергей. Завтра тяжёлый день будет. Чует моё сердце, не зря Гамма про французов с местными и Суворовым толковал.

Гусев козырнул и ушёл. Егоров остался один. Он сидел у костра, глядя на догорающие угли, и думал о том, что самое страшное в этом походе ещё впереди. И о том, что до России всё ещё так же далеко.

Прошло два дня. Армия, измотанная переходом через Росшток, наконец-то пришла в себя. Люди обсушились, починили сколько было возможно обувь и мундиры, почистили оружие. В долине запахло дымом, варёной кашей, конским потом – тем привычным запахом походной жизни, которая начинается, когда войска останавливаются на долгий привал. Но покой этот был тревожным. По лагерю от одного к другому костру разлетались слухи: французы впереди, французы сзади, французы везде. Казачьи разъезды уходили и возвращались, привозя с собой сбивчивые, тревожные вести.

— У Швица их видимо-невидимо, – рассказывали одни.

— Большие силы перевал перекрыли, – добавляли другие.

— А наши? Где наши? Корпус-то Римского-Корсакова где? Не видели? Может, канонаду слышали? – расспрашивали их.

— Не видали, не слышали, – качали те головами. – Тихо, братцы, только француз кругом…

К полудню второго дня в село, где разместился штаб русской армии, на рысях влетел дальний казачий дозор. Лица у всех были хмурые, запылённые, глаза ввалились от усталости. С собой казаки привезли двух пленных. Хорунжий, соскочив с коня, бросил поводья подбежавшему вестовому и, прихрамывая, поспешил к крыльцу. Там его уже встречал адъютант фельдмаршала.

— Ну?! – коротко спросил он.

— Плохо, вашвысокоблагородие, – ответил командир казаков, переводя дух. – У Швица сам генерал Массена стоит. Силы несметные. Французы пушки на высотах выкатили, пехоты нагнали. Пикет мы их разбили, двух живьём взяли, а остальных в капусту порубили. У меня Ермак в полусотне из грамотных, чуток толмачит по иноземному, вот по горячему и расспросил, пока они сговорчивые. Если он правильно понял, что те лопотали, наш генерал Корсаков был недавно разбит под Цюрихом. Наголову. Дескать, сам Массена его там разгромил, а австрийцы бежали за реку, бросили наших. Так что мы одни тут, вашблагородие.

Ставраков, выслушав весть, потемнел лицом.

— За мной, хорунжий, – бросил он, разворачиваясь. – Сам их сиятельству всё доложишь. И пленных тоже с собой.

Через час по селу и предместьям, где разбили лагерь войска, побежали вестовые созывать начальство.

Штаб Суворова располагался в женском монастыре Святого Иосифа. Здание было старым, сложенным из грубого серого камня, с узкими окнами-бойницами и массивными дубовыми дверями, окованными железом. Внутри пахло ладаном, воском и холодной сыростью. Высокие сводчатые потолки терялись в полумраке, и только тусклые свечи на длинном столе трапезной комнаты бросали колеблющийся свет на лица генералов, стоявших вдоль стен. У разложенной на столешнице карты замер, пристально разглядывая пометки, фельдмаршал. За его спиной стоял великий князь Константин Павлович. Он был бледен, держался прямо, губы плотно сжаты, взгляд его перебегал по лицам присутствующих, словно ища в них ответы. Генералы стояли молча.