Книга Ветер и Правда. Том 2, страница 296 – Брендон Сандерсон

* * *

Адолину вспоминалась битва на Башне на Расколотых равнинах.

Он сражался с бесконечными волнами певцов, всаживая копье во тьму, нарушаемую бледнеющими звездами и красными углями. Как мог прикрывал щитом человека слева от себя, рассчитывая на то, что для него сделает то же самое тот, вернее, та, кто стоит справа. Старался оставлять место для бьющих из-за плеча пик, но их становилось все меньше, по мере того как людей вытаскивали в ряд щитоносцев для затыкания дыр.

Он превозмогал усталость и ужас, от стадии фатализма перейдя к бесчувствию. И вспоминал Башню. Как сражался бок о бок с отцом на вершине природного скального гребня – без всякой надежды, зная, что спасения не будет. Тогда он ошибся, за что спасибо доблести Четвертого моста. Сегодня же прийти некому.

Им овладело бесчувствие на четырех уровнях. Бесчувствие слуха: он отключил в себе сочувствие к кричащим перед смертью товарищам. Бесчувствие разума: он просто продолжал делать свое дело, полностью отдавшись на волю мышечной памяти. Бесчувствие тела: он ощущал себя не столько человеком, сколько куском душезаклятого в форме человека мяса. Бил копьем и держал щит конечностями, которые не могли принадлежать ему, поскольку были слишком вялыми, слишком тяжелыми, слишком мертвыми. Как будто уже забрались на погребальный костер раньше него самого.

Бесчувствие души. Шквал! Нужен перерыв.

Оглянувшись по сторонам, Адолин обнаружил, что все же способен еще испытывать какие-то эмоции: холодок, сменившийся леденящим ужасом.

Больше не было бойцов, ждущих своей очереди в линии. Не было больше замен. Не было больше пик у него за спиной. Все оставшиеся бойцы затыкали или эту дыру, или другие.

Больше не будет перерывов. Смен. Отдыха. Пока он не падет.

Садилась последняя луна.

Адолин это понял, поскольку видел ее по другую сторону купола. Большая брешь, которую они удерживали, позволяла ему заглянуть внутрь, а напротив, в сотнях ярдов впереди, были открыты двери, ведущие на галерею. Там враг бился с отчаянными защитниками на узком возвышении, окружавшем купол. И оборона там наверняка была такой же жуткой, как и здесь.

Зеленая и торжественная луна виднелась через отверстия. Ее заслонила фигура с великолепным осколочным клинком. Последний осколочник-человек.

Он оборонялся один, без поддержки, твердо стоящий силуэт. В своем бесчувствии Адолин вообразил, что это он так славно сражается. Доспех был его, и это укрепило иллюзию в его голове. Он никогда не бывал в бою, даже отдаленно напоминающем нынешний, без своей брони. Не может же он быть этой развалиной на земле, едва способной удержать копье.

А потом носитель осколков упал. Его окружили, задавили числом, уволокли во тьму купола. Тот человек, которым должен был бы быть Адолин – он не знал, кто из дублеров облачился в доспех и взял клинок, – не смог отбиться от всех. Крик Адолина потонул в какофонии боя. И Адолин, поскользнувшись на деревяшке, в этот миг вспомнил, что он не блистательный герой. Сегодня он калека-копейщик, которому едва хватает сил поднять щит.

Из купола послышались радостные крики. Они раздавались в сотнях ярдов от Адолина, и подробностей он не видел, к тому же нужно было не отвлекаться от собственного боя.

Крики перешли в ритмичный напев, намеренно на азирском: