Книга Гонец в преисподнюю, страница 130 – Генри Лайон Олди

— Прошу прощения, — спохватился Рюхо, испуганный моей внезапной бледностью. — Тан-гу — это моя двоюродная бабушка по материнской линии. Посыльный из Кумэмуры уведомил меня об этом трагическом событии.

Мы говорили на моём родном языке. Поэтому Рюхо назвал деревню, где родился, Кумэмурой, а не Куниндой, как делал это с детства.

Он развёл руками:

— Я должен быть с семьёй. Вы — благородный человек, вы меня поймёте. Служебный долг превыше всего, поэтому одного дня мне хватит для подобающего прощания. Если же позднее вы отпустите меня на похороны, я буду благодарен сверх всякой…

Бабушка, значит. Двоюродная. Ну, это лучше, чем тэнгу.

Бабушка?!

— Госпожа Минчу? — мои глаза полезли на лоб.

— Да, Рэйден-сан.

Видя изумление начальства, ещё недавно грозного и сурового, Рюхо позволил себе вернуть некую вольность поведения.

— Умерла?

— Да, Рэйден-сан.

Боюсь, в эту минуту я был похож на умалишённого. Не так давно госпожа Минчу посещала управу в сопровождении своего племянника Рюсэна. Во время визита она была насмерть перепугана, но насмерть — это фигура речи, а так женщина выглядела вполне здоровой и бодрой.

И не настолько старой, чтобы вскорости угаснуть.

Я молчал, переваривая дурную новость. Рюхо тоже молчал, кусал губы. Воцарившееся молчание пугало его, он плохо понимал, чего ждать от переменчивого начальства. Это хорошо. Нет, это плохо, очень плохо, — у секретаря внезапно умерла бабушка, пусть даже и двоюродная. Что тут хорошего?

— От чего она умерла?

— Сердце, должно быть. Бабушке стало плохо во время посещения рынка. Домой её принесли уже мёртвой.

Что, подумал я, если возвышенные истории, какие ложатся в основу пьес Тикамацу Мондзаэмона, Кандзэ Кодзиро Нобумицу и других прославленных драматургов, случаются в повседневной жизни чаще, чем это можно предположить? Муж госпожи Минчу, с которым она прожила множество лет, опора всей её жизни, решился на опасную авантюру, пропал без вести, затем был признан мёртвым, погребён, так сказать, в пустом гробу с травой, далее госпожа Минчу в страхе созналась, что знает о мужнином замысле — корыстном фуккацу; в её присутствии великим и ужасным старшим дознавателем было открыто дело о преступлении (глухое и безнадёжное, это я вам говорю, как великий и ужасный!), и, наверное, вернувшись домой, женщина ела себя поедом в три раза усерднее, нежели раньше…

Будь её сердце камнем, и то могло бы не выдержать.

Подушка подо мной стала жёсткой. Брызги пены с изображения на стене попали мне за шиворот. Озноб пробежал по хребту — вниз, до самой поясницы.

— Найди Широно, — велел я. — Пусть возьмёт на конюшне трёх лошадей.

— Зачем? — не понял Рюхо.

— Мы едем с тобой.

— Но зачем же?!

— Принести свои соболезнования, болван! — гаркнул я.

Теперь уже не я, а Рюхо был похож на умалишённого. Меньше всего он ожидал, что начальство, столь уютно обосновавшееся в своём просторном кабинете, вздумает его сопровождать.

— Ага, — тупо произнёс он. — Покорнейше благодарю.

Я махнул рукой, отпуская его.

Дорогою мы молчали.

Вопреки служебному положению я приказал Рюхо ехать первым. Мы с Широно двинулись следом. Поначалу секретарь ёрзал в седле и поминутно озирался, всем видом показывая, что недостоин чести возглавить процессию, но вскоре оправился и прекратил страдать напоказ.