Книга Золотой лук. Книга II. Всё бывает, страница 130 – Генри Лайон Олди

Конюшня, где некогда буянил Агрий, разнося денник в попытках добраться до каракового наглеца, была объята пламенем. Изнутри неслось отчаянное ржание и глухие удары копыт: запертые лошади бесились, сходили с ума, стараясь вырваться на свободу. Никто не удосужился открыть ворота конюшни. Трусливые конюхи бросили лошадей умирать, забыли о них, спеша спастись бегством.

Таких мой отец казнил без сожалений.

Пегас услышал лошадей еще над городом, на подлете. И я бы услышал — его ушами! — если бы не отвлекся на крики людей.

Падучей звездой мы мелькнули над самой землей. Конюшня прыгнула навстречу: косматый лев, готовый вцепиться, рвануть, пожрать. В лицо пахну́ло жаром, копыта Пегаса с грохотом вломились в стык крыши с деревянной стеной. Оттолкнувшись, Пегас взлетел выше, развернулся, беря разгон для второго захода. Второй заход не понадобился. Стена с треском обвалилась, подняв целую тучу искр. Крыша…

Я затаил дыхание.

Крыша покосилась, но выдержала. Спасли опорные столбы, не успевшие прогореть.

Из дымной темноты с диким ржанием вылетел памятный мне караковый жеребец. Пена на губах, в налитых кровью глазах — смертный ужас. В гриве путались, плясали, угасали хищные змеиные язычки. Не задержавшись ни на мгновение, козлиным скоком караковый рванул мимо пристроек в сторону ворот акрополя. Следом из конюшни уже ломились, выскакивали кобылы, жеребцы, мерины: гнедые и пегие, соловые и вороные — перепуганные, дымящиеся, ржущие! — и неслись прочь как угорелые, какими, собственно, и были.

Агрий, вспомнил я. Если в Пегасе сейчас проснется забияка Агрий, грозный вожак табуна, нельзя предугадать, что произойдет: то ли Пегас с визгом кинется на каракового — утверждать свое главенство, то ли позволит старой опытной кобыле возглавить табун, а сам рванет последним — подгонять, бодрить отставших, оглядываться в поисках настигающего врага, огня, бедствия.

Сумею ли я удержать его?

По счастью, Агрий в Пегасе спал крепко, а может, мои мысли и опасения перетекали в Пегаса с не меньшей ясностью, чем картины, увиденные Пегасовыми глазами, и звуки, услышанные Пегасовыми ушами, достигали моих чувств. Уже никуда не торопясь, крылатый конь взмыл над Лариссой, подальше от удушливого смрада и летящих вдогонку хлопьев пепла, похожих на стаи летучих мышей. Порыв ветра отдернул, разорвал сизый полог — и я вновь увидел ее.

Сфенебея была еще жива.

Убитая или нет, Химера неотступно преследовала меня. Воплями аргосцев, сослепу принявших нас за чудовище. Козлиными прыжками каракового. Пламенем, неспособным утолить жажду разрушения. Раздвоенными жа́льцами, пляшущими в лошадиных гривах. Перепонками крыльев, оживших в хлопьях пепла. И вот сейчас — Сфенебеей, вдо́вой ванактиссой, до одури, до смертельного озноба похожей в дыму на малыша Пирена, бегущего в поисках спасения — за миг до того, как мой брат упал, узнав, что спасения нет, а бешеный вал огня затопил дорогу от храма к ущелью.

Аргос кипел воплями и мольбами гибнущих людей. Крики взлетали к равнодушным небесам, смешивались с чадным жертвенным дымом. Я не мог спасти этих людей, но мне было по силам спасти кого-то одного.

Сесть на крышу. Подхватить. Взлететь. Унести прочь.

Проще простого.

Пламя рванулось навстречу. Обдало жаром, сердито загудело тысячей шершней, отгоняя от своей законной добычи. «Мое!» — ревело, выло пламя.