Книга Золотой лук. Книга II. Всё бывает, страница 56 – Генри Лайон Олди

Мир рухнул. Камнем, сорвавшимся с вершины, он полетел вниз — в Аид, в Тартар, в тартарары. Это был мой мир, где в небе хлопает убийственный парус, горят храмы, гибнут люди; Пирен превращается в обугленный кусок мяса, а потом в источник, клятва ложится на плечи неподъемным грузом, надо толкать ее вверх по склону, зная, что конца этой каторге не предвидится…

Терпимое соседство. Мы пригоняем ей коз.

Еще миг, и я возненавидел бы Филоною. В ней сошлась для меня вся Ликия, счастливая Ликия, родина Химеры; земля, которой нет дела до чужих страданий. Взорвись мой разум от этой ненависти — и я сбросил бы царевну с коня, с тропы, на гнилые зубы скал. Глядя в небо слезящимися от бешенства глазами, я видел ликийцев, мертвых ликийцев, у которых после смерти выросли крылья. Клином огнедышащих Химер они вспарывали небеса, неся смерть дальше, туда, где окоченевших мертвецов кладут погреться в погребальный костер, а бескрылые тени вереницей спускаются в преисподнюю.

В Аиде нет звезд, сказал мне дедушка Сизиф.

Ненависть была чужой, бессмысленной, нечеловеческой. Я не знал, откуда она явилась, и не хотел знать, куда ушла. В Лернейские болота? В пещеру Ехидны? На остров в седой мгле Океана?!

Я не был создан для такой ненависти. Она переполнила меня, вскипела — и вытекла прочь, как яд из дырявой посуды.

— А вон и мой отец, — не догадываясь о том, что творится в душе изгнанника, Филоноя похлопала меня по руке. — Видишь?

Царский склеп ничем не отличался от прочих, разве что располагался на вершине. Царя я увидел не сразу. Первое, что мне бросилось в глаза — ворота. У склепа были ворота, распахнутые настежь. Не помню, были ли ворота у других захоронений.

Мертвецы запираются на ночь? Мертвецов запирают на ночь?!

— Грабители, — Филоноя правильно поняла мой интерес. — Рядом с усопшими кладут их вещи, украшения, одежду. Все самое лучшее, у нашей семьи — в особенности. Находятся святотатцы, готовые обокрасть мертвецов. Не держать же здесь постоянную охрану? Вот и запираемся.

И выдохнула:

— Мерзавцы! Проклятье на их головы!

Она тоже не была чужда ненависти.

— Где же твой отец?

— Ты смотришь прямо на него.

Не скажи Филоноя, что это царь, я бы принял его за служителя. Человек в темных одеждах сидел прямо на земле. Лица его я не видел, царь сидел ко мне спиной. Он не шевелился, поэтому я его сразу и не приметил.

— Дальше ехать нельзя, — предупредила царевна. — Дальше надо пешком.

И, не дав мне опомниться, соскользнула со спины Агрия.

Позволив Филоное и телохранителю обогнать себя, я привязал коня к кривому стволу можжевельника. Мало интересуясь кладбищами, Агрий всецело отдался поиску пропитания. Когда я двинулся вперед, он поднял голову, уверился, что далеко я не отхожу, и вернулся к прерванной трапезе.

Догнав спутников, я понял, что они не спешат прервать царское бдение. Стоят, молчат. В позе телохранителя я отметил некое беспокойство, но для этого вокруг не было ни единой причины. Наверное, почудилось. Сам беспокоюсь, вот и во всем вижу тайные порывы.

Все-таки царь сидел не на земле, а на куске плотной дерюги. Перед ним стояла чаша с водой. Лежала лепешка, разломленная пополам — точно такая же, какие несла в корзине Филоноя. Две-три стрелки зеленого лука, кучка соли. Край плаща царь накинул на голову, отрешившись от происходящего вокруг.