Книга Золотой лук. Книга I. Если герой приходит, страница 111 – Генри Лайон Олди

Я кинулся за дерево. Между узловатыми, выпирающими из земли корнями спина к спине лежали двое других табунщиков. Их тоже связали по рукам и ногам. При виде меня Милитад заворочался, замычал — точь-в-точь Фокион. Фотий лежал без движения, мертвец мертвецом. Я подскочил к Милитаду, выдернул кляп, едва ли не вместе с зубами.

Возбуждение. Предчувствие. Удивительный, незнакомый восторг. Сердце превратилось в литавры. Умелый барабанщик колотил по ним палками, зовя на поле боя. Быстрее. Еще быстрее. Бегом! Я не думал, что причиняю Милитаду боль. Я вообще ни о чем таком не думал.

— Фотий! Фотия убили…

Губы Милитада. Они были разбиты. Нос сплющен всмятку, распух перезрелой сливой. Под глазами синяки. В бороде засохла кровь. Живой, он выглядел не лучше мертвого Фотия. Я наклонился к мертвецу, сам не знаю зачем. Увидел: голова в бурой корке, словно в войлочной шапке. Через щеку — ссадина. Грязная, широченная, будто табунщика возили рожей по земле. Приложил ухо к груди: жуткое мгновение тишины. Глухой удар; второй, третий. Впору было поверить, что это тень Фотия спускается в царство мертвых, стуча пятками по каменистой дороге.

В груди табунщика натужно захрипело, свистнуло.

— Жив!

— Хвала богам!

— Дышит. И сердце бьется.

Освободив Фотия от кляпа, я рассек веревки. К счастью, нож был при мне: маленький, чуть длиннее ладони, острый как бритва. Рукоятку я сам выточил из ореха.

— Кто это вас? Разбойники?!

— Разбойники? Конокрады!

Милитад от злобы и бессилия ударил лбом в землю:

— Сукины дети! Сожри их проказа!

Закончив с Фотием, я освободил Милитада. Рядом возник Делиад: хотел помочь, но я уже справился.

— Табун где?

— Угнали.

— Куда? Куда повели?!

— Туда.

Милитад махнул рукой на запад.

— Кто они? Чьи?

— Не знаю. Думаю, мегарцы.

— Сколько?

— Шестеро. Может, семеро.

— Давно ушли?

Милитад прищурился. Глянул на небо, что-то прикинул.

— Недавно. Около полудня.

Из-за вяза вышел Фокион, растирая запястья. Охнул, качнулся, схватился за дерево, чтобы не упасть. Крепко им досталось!

— Вы на колеснице, — просипел он, задыхаясь. Похоже, у табунщика были сломаны ребра. — Давайте к отцу, быстро. Доложите: табун угнали.

— Отец погоню вышлет!

— Это он сам решит.

— Конечно, вышлет!

— Долгое это дело: погоня. Уйдут. И коней уведут.

— Уйдут!

Делиад уставился на меня. Я — на Делиада. Ну да, у братьев мысли сходятся.

— Погнали?

— Погнали!

— Вы куда?! — опешили табунщики.

— Рехнулись?!

— Вдвоем?!

— Не вздумайте!

— Во дворец гоните!

— К отцу!

Фокион сделал неуклюжую попытку перехватить Делиада. Куда там! Делиад легко увернулся, табунщик упал. Я перепрыгнул через него, рванул за братом. На колесницу мы вскочили одновременно. Я схватил вожжи:

— Хай! Хай! Пошли!

— Стойте!

— Вернитесь!..

— Басилей нам головы снимет…

Кони взяли разбег. В лицо ударил ветер. Понеслись, ринулись назад обрывистые склоны. Стаи птиц кружили в небе, заполошно крича. Лощина вильнула, изгиб ее скрыл табунщиков от нас. Крики затихли позади. Мы неслись молча, потом Делиад что-то сказал, наклонившись ко мне. Он стоял рядом, как стоит копейный воин подле возницы, но я не расслышал его за грохотом копыт. Эхо отдавалось от склонов, возвращалось к нам, путалось с биением сердца, гулом крови в ушах.

Брат завопил мне прямо в ухо, брызжа горячей слюной: