Книга Золотой лук. Книга I. Если герой приходит, страница 166 – Генри Лайон Олди

Признательность? Возможно.

У камня нет чувств. Лишь названия их выбираются на поверхность из глубин, всплывают медленно, с неохотой. Тонут, уходят обратно снулыми рыбинами. Кругов на поверхности не остается.

Темнеет.

Мне не хочется спать. Проваливаюсь в забытье. Снов нет. Просыпаюсь, иду к костру. Иду, оставаясь неподвижным. Смещается мир, не я. Сажусь у костра. Табунщики отступают, уходят. Они держатся подальше от меня. Раньше я бы обиделся. Огорчился. Что-нибудь крикнул. Теперь я разучился делать все это: обижаться, огорчаться, кричать. Я камень. Я проклят, осквернен. Ко мне нельзя прикасаться.

На огне булькает варево. Набираю немного себе в миску. Мир опять смещается: я ухожу от костра. Сажусь. Зачерпываю. Отправляю в рот. Не голоден, но ем. Не хочу пить, но пью. Не хочу дышать, но дышу.

Камни не дышат? Ладно.

Думаю. О чем? О самоубийстве. Так думает голодный о куске хлеба. Умирающий от жажды — о глотке воды. Нищий — о медяшке. Еще недавно самоубийство представлялось мне путем на остров, к Каллирое. Опасность, радуга, явление Хрисаора… Даже самоубийство у меня отняли. Упади я на меч, радуга окажется быстрее.

Я уверен в этом. Гори огнем, радуга.

Небо. Облака. Подходит конь. Коня зовут Агрием. Рука поднимается сама, без моего участия. Треплет, похлопывает. Ты помнишь меня, Агрий? Прежнего? Да, тебе не понять, что значит быть проклятым. Оскверненным. Для тебя это не имеет значения.

Спасибо.

Солнце проходит по небосводу две трети дневного пути.

Встаю. Беру у табунщиков немного припасов. Мне не нужно много. Мне вообще ничего не нужно, но я беру. Ухожу прочь от шалашей. Развожу костер. Отдельный. Мой. Варю кашу. Ем. Темнеет. Сплю без снов. Просыпаюсь. Смотрю на звезды. Вспоминаю рассказ Алкимена, живого или мертвого. Я камень, меня принесли Персей и Андромеда. Оставили в Эфире у дедушки Сизифа. Ну и что? Камню без разницы, кто его принес.

Солнце. Облака. Агрий.

Еда. Сон. Пробуждение.

Это не смерть. Это не жизнь.

Звук. Новый звук вторгается меж шорохов, шелеста, щебета, топота, фырканья, которые для меня равны тишине. Колесница. Сюда едет колесница. Для камня это ничего не значит. Почему я встаю?

Смотрю.

В упряжке пара вороных. По луговине колесница идет ровно, как по укатанной дороге. Передок и деревянные борта, кажется, потемнели от горя. На них нет украшений. На колеснице — двое в черном. Траурные одежды. Мужчина и женщина. Отец. Мать.

Камень трескается.

Больно. Очень.

Я не могу сказать им: «Радуйтесь!» Скорее я вырву себе язык.

— Отец. Мама.

Смотрю в землю. Взгляд тяжелее неба со звездами. Мой прадед — Атлант, только это ничего не значит. Я не в силах поднять эту тяжесть. Опускаюсь на колени:

— Я виноват. Мне нет прощения. Я проклят…

— Замолчи.

Сперва мне кажется, что отец кричит. Нет, он говорит тихо, не повышая голос. С опозданием до меня доходит: Главк Эфирский не желает, чтобы его слышали табунщики.

— Ты не виноват.

Это мама. То же она говорила, когда погиб Делиад. Но Делиада я хотя бы не убивал собственными руками.

— Это была случайность, — говорит отец. — Роковая случайность.

Хочу возразить. Жестом отец не дает мне себя прервать. Он стоит напротив, но по-моему, он стоит на вершине лестницы. Пять мраморных ступеней, да. Я вижу их.