Книга Золотой лук. Книга I. Если герой приходит, страница 56 – Генри Лайон Олди

Отчаянное ржание вышибло из моей головы всю философию. Всю-всю, до последней дурацкой мыслишки. Ржание, храп, дробный топот. Кентавры?! Разум подсказывал затаиться и оглядеться. Не успев согласиться с его доводами, я ломанулся вперед, на звук, через кусты орешника. Гибкие прутья не преминули отхлестать меня за такую бесцеремонность: досталось и рукам, и щекам.

Так мне, дураку, и надо.

В табуне ходило полсотни голов: кобылы, мерины, жеребята, молодняк. И вожак, царь и бог Агрий: серый в яблоках, свирепей льва. Кобыл он держал кучно, в центре табуна, а молодых жеребчиков отгонял подальше. Едва горячие юнцы входили в возраст и начинали козлить где ни попадя, соперников Агрия уводили из табуна, во избежание лишнего кровопролития. Впрочем, уводили не всех, чтобы в вожаке кровь не застаивалась. Весной, в период случки, без драк не обходилось, но это дело обычное.

Молодежь собирала вокруг себя новые табуны. Иные шли на продажу или в дворцовые конюшни. Упряжных лошадей всегда не хватало, а Эфира славилась своими конями даже за морем. Еще Эфира славилась мотовством и развратом, но об этом я узнал позже. Пословицу «Не всякому дано побывать в Эфире!» я понимал как похвалу родному городу. Ее истинный смысл — «Дорогие удовольствия не всем доступны!» — был скрыт от ребенка.

Но вернемся к лошадям.

Гнедого Пиррия, нахала и забияку, перевели в здешний табун летом, с дальних выпасов, уже после весенней случки. Сам я этого не видел, узнал из рассказов табунщиков. Нас с братьями не посылали к коням надолго — у детей Главка Эфирского, родные мы или приемные, хватало иных забот. Чтобы не опозорить отца, молодые Главкиды должны разбираться в конских ста́тях, нюхнуть лошадиного пота и навоза, но пастухами нам не быть.

Фотий, помню, все время беспокоился насчет Пиррия. Не понимал, зачем гнедого пригнали в табун. Даже строил дерзкие предположения, что это произошло без ведома басилея. Милитад жестами показывал приятелю: ты чего? Помалкивай, болван! А Фокион как-то заметил, что Главк-Лошадник способен на поступки странные, необъяснимые, порой рискованные. Зря, что ли, жрецы Афродиты Черной грозили правителю гневом их богини за то, что Главк запретил покрывать жеребцами упряжных кобылиц, которых он готовил на колесничные состязания? Наш отец упирал на потерю резвости, жрецы — на ярость богини, способной карать не хуже ее воинственных сестер и братьев. Когда отец велел выгнать жрецов вон, никто не удивился.

Сын Сизифа, понимать надо.

Так и с гнедым Пиррием — мало ли, вдруг басилей захотел проверить, не состарился ли вожак? Не пришло ли время для смены? Для правителя такие мысли вполне естественны.

Поначалу гнедой вел себя смирно. Ел, пил, валялся, справил нужду. Показал, что знаком с бичами табунщиков. Не задирался с другими конями, ходил стороной. Вожак Агрий бродил неподалеку, поглядывал. Когда убедился, что Пиррий молодчина — зубов не скалит, хвост не задирает — ушел прочь, дал новичку время познакомиться с табуном.

Через неделю вернулся.

Пиррий спал стоя. Вожак подкрался сзади, ткнул мордой в бок. Пиррий проснулся быстрей быстрого. Кони обнюхали друг дружке головы, зады, репицы хвостов. Пиррий опустил голову ниже холки, ушами вперед. Агрий отвернулся, пошел к водопою. Пиррий потащился следом: ближе, чем следовало бы, но вожак не противился. Дал напиться после себя, позволил визжать на радостях, сунул нос к куче навоза, наваленного гнедым.