Книга Внук Персея. Книга вторая. Сын хромого Алкея, страница 17 – Генри Лайон Олди

— Опомнись! — шепнула жена.

Нет. Ему померещилось. Лисидика молчала.

— Филандр! Сколько человек может выступить немедленно?

— Полусотня, — откликнулся старый советник. — Дашь время, соберем больше…

— Некогда! К оружию!

Старик глядел на Алкея так, что хотелось обернуться: и впрямь, не стоит ли за плечом воскресший Персей? «Если бы!» — усмехнулся первенец Убийцы Горгоны. Алкей и не знал, как это прекрасно — жить наотмашь, ухватив за глотку змею рассудка. Главное — не дать гадине ужалить себя, впрыснув яд в жилы.

Одна ладья. Повезет — сорок телебоев. Не повезет — шесть десятков.

Справимся.

— Фирей!

— Я! — гаркнул второй сын Спартака.

— Будешь моим возницей. Иди сюда!

И тоном ниже, едва парень встал рядом:

— Я возьмусь за твое плечо. Совладаешь с лошадьми?

Фирей кивнул.

— Точно?

— Да хоть за два плеча! — осклабился жилистый Спартакид. — Хоть за…

И осекся, вспомнив, где находится.

Доспех сел, как влитой. В плечах и груди Алкей оказался пошире сына, но Ликий умело распустил ремни панциря, повозился с пряжками, и все сошлось. Бедра охватил кожаный запон, усеянный бляхами. К запону Ликий прикрепил фартук из медных полос. Топорщилась щетка конских волос, окрашенных в цвет крови — гребень шлема. С наручей скалились львиные морды. С поножей — лики Медузы, в обрамлении разъяренных змей.

Добрая примета.

— Твои копья, басилей, — сказал Филандр. — Твой меч.

О боги! Он так и сказал: «Твои копья…» Быть сыном великого героя, подумал Алкей. Быть отцом великого героя. Это значит — быть между молотом и наковальней.

— Ремни! Несите ремни! И веревки…

— Зачем? — изумились оба Спартакида.

— Вязать!

— Кого? Пленных?

— Меня!

Взойдя на колесницу, Алкей сцепил зубы. Он ждал боли. Но все вышло проще — сухая нога давным-давно утратила чувствительность. Возница, сопя от сосредоточенности, привязывал «обузу» — так Алкей тайком звал ногу — к бортику, пеленая ее ремнями от лодыжки до середины бедра. Алкей рискнул перенести на «обузу» вес — и рассмеялся. Если опереться на копье, а правой рукой ухватиться за Фирея…

«Губитель! — воззвал сын Персея к богу войны. — Сто быков за один день!»

И увидел в небе коршуна — Арееву птицу.

Муки Тантала, изнывающего в Аиде от жажды и голода, страдания Сизифа, катящего в гору огромный камень, пытки Иксиона, распятого на огненном колесе — ничто в сравнении с дорогой от Тиринфа до Навплии.

Шлем скрывал слезы и глушил стон.

Шлем его сына.

Туча ползла с запада, от яблочного сада Гесперид на краю земли — сизый нож в мягкое подбрюшье неба. Отлежалась бронза в земле, сгнила по краям, выщербилась. Навстречу ножу багряной струей текла кровь солнца. Так и сошлись — нож и струя. Скользнули впритирку, заняли небокрай над Арголидским заливом. В щербинах бронзы — живой багрец. В дырах пурпура — хищный металл.

Быть беде.

На берегу, где окрестные мальчишки годами играли в Персея и Медузу, сгрудились телебои. Сохла ладья, вытащенная из воды. Задрав корму, она напоминала пленницу, распяленную для насилия. Вдоль борта, лопастями вверх, стояли весла. В десяти шагах от ладьи, концом зарывшись в песок, отдыхала мачта. Еще дальше, на безопасном расстоянии от корабля, горел костер. Огонь жадно лизал свиную тушу — жил кабан, да кончил жизнь на вертеле. Стекая вниз, жир шкворчал на углях. Привязаная к колышку, жалобно мекала коза.