Книга Внук Персея. Книга первая. Мой дедушка — Истребитель, страница 18 – Генри Лайон Олди

— Почему ты не убил ее, дедушка?

— Ты по-прежнему считаешь, что ее непременно надо было убить?

— Нет. Я просто хочу знать, почему ты…

Пауза. Мальчику не хватало слов.

— Почему ты этого не сделал. Я хочу знать правду.

Он ожидал гнева. Даже затрещины. Дед терпеть не мог, когда его спрашивают дважды. И очень удивился, когда Персей спокойно, как взрослому, объяснил:

— Жена Спартака была на излете вакханалии. Яд безумия выдохся. Сильная боль вернула бы ей рассудок. Я выбрал боль, и не сделал Спартака вдовцом. Если ты знаешь лучший выход, скажи.

— На излете? Как ты понял это?

— Как охотничий пес чует нору кролика? Я не сумею объяснить тебе.

— Почему?

— Я — сын Златого Дождя^[22]. Ты — сын хромого Алкея. И это не единственное отличие между нами. Радуйся, что ты — не я.

Персей не был груб. Он так говорил со всеми. Мальчик знал это, и гордился, что дед беседует с ним чаще, чем с другими, выделяя из семьи. Будь Амфитрион старше — или мудрее — он догадался бы, что дед видит не только их различие, но и сходство, что вызывает в Персее беспокойство за судьбу внука.

— А если бы вакханалия была в зените?

— Я убил бы ее.

Да, вздрогнул мальчик. Убил бы. Без колебаний.

— А может… Не лучше ли было связать тетю Киниску? Запереть в доме? Пусть зенит, пусть! Она бы пересидела под замком, пока яд не выдохся. Потом ты причинил бы ей боль, и она бы выздоровела…

— Тогда, — голос деда превратился в лед, — вся Арголида запомнила бы, что я должен лечить каждую вакханку. Что я взвешиваю камень на ладони, прежде чем бросить. А Косматый запомнил бы, что я слаб. Два поражения кряду. Ты — скверный стратег.

— Ты — слаб? Дионис ни за что бы…

Мальчик не заметил удара. Просто ног не стало, и камень стены ткнулся в затылок, а настил галереи — в ягодицы. Из носа и разбитого рта текла кровь. Капли пачкали хитон, расплываясь черными пятнами. Губы вспухли, язык превратился в кляп. Говорить было пыткой, но молчать Амфитрион не мог, потому что дед уже задал вопрос:

— За что я наказал тебя?

— В твоем доме… В твоем городе не произносят этого имени.

— В моем присутствии. Я достаточно умен, чтобы признать: за моей спиной шепчутся о чем угодно. Почему это имя не должно звучать при мне?

Кровь мало-помалу останавливалась.

— В нем есть божественный звук^[23]. А ты не считаешь Косматого богом.

— Верно, — кивнул Персей. Он разглядывал тыльную сторону своей ладони, как если бы впервые ее видел. — Имя моего Олимпийского отца священно.

Ударь дед стену, думал мальчик, и зубец откололся бы.

— Его нельзя марать, замешивая в имя Косматого. Таков закон. И то, что ты — мой внук, тебя не извиняет. Как и то, что ты — ребенок. Иди умойся. И бегом спать.

Капризная луна-Селена спряталась за облаками, едва Амфитрион ночью выбрался во двор. Еще мгновение назад двор был залит лунным молоком, а тут раз — и темень, как в Тартаре. Лишь край лохматой тучи над заливом мерцал серебром, будто в насмешку.

Амфитрион горестно вздохнул. Вздох вышел натужный, с присвистом. Левую ноздрю забила подсохшая кровь. Выковырять сгусток пальцем? Только хуже будет: снова кровь пойдет. Саднили разбитые губы. И громче прочих напоминал о себе мочевой пузырь. Это его требовательный зов поднял мальчика с постели. Можно было, конечно, воспользоваться «нужным» горшком, и никуда не ходить. Но Амфитриону не хотелось журчанием будить спящих рядом.