Книга Внук Персея. Книга первая. Мой дедушка — Истребитель, страница 94 – Генри Лайон Олди

— Зевс похищает Европу? — наугад предположил Леохар.

— В целом, да, — согласился карлик. — Зевс. Только не Европу, а Тифона. И не похищает, а сокрушает. Ты знаток, мой славный. В тебе есть хватка. Пойдешь ко мне в ученики?

Два-три движения резца — вроде бы, ничего не изменилось, но из лаковой тьмы проступил Тифон. Ноги-змеи, человеческий торс, десятки драконьих голов… Вихрь разрушения клубился на глине, как когда-то на земле — и Зевс ждал резца, чтобы ожить и кинуться в схватку. Но резец вновь предпочел Тифона. Укус медного жала — одна из голов Тифона стала похожа на голову карлика. Обзавелась бородой, вросла в широкие плечи; высунула язык, дразнясь.

— Ух ты! — восхитился Леохар.

И добавил на всякий случай:

— В ученики не пойду. В воины пойду.

— Это дело, — кивнул карлик. — Однажды я нарисую тебя. И хорошо бы не на погребальном костре.

Тут Амфитрион наконец решился.

— Дядюшка Сфинкс! А вы Косматого… Ну, Диониса! Вы его рисовали?

— Случалось, — не стал спорить карлик.

— У него глаза… Ну, глаза!

— У всех глаза.

— Они следят! Куда ни отойдешь, они за тобой следят…

— Зрачок строго по центру, — объяснил вазописец. — Так надо.

— А зачем?

— Чтоб помнили. Чаша следит за тобой. Куда б ты ни пошел, чаша следит. А из нее, из хмельной глубины — он, Дионис. Забудешь — тут он и напомнит. Всех изображают боком, а его — лицом к тебе. Смотрит, значит, в оба. Не моргая.

— А правда, что раньше так Медузу рисовали?

— И сейчас рисуют, — карлик посерьезнел. — Говорю ж, следит. Надо помнить.

— Кто следит? Медуза или Дионис?

— А это ты сам решай. Просто помни — из мрака всегда следят. Из-за грани вещей и плоти. Зазеваешься — станешь камнем. Или безумцем. Это уж как повезет. Иногда вообще одни глаза изображают. На чашах, амфорах; на носу кораблей. Раньше так Рею обозначали, Мать Богов. Еще дед мой…

— Дионис и Медуза? — последние слова карлика Амфитрион пропустил мимо ушей. Мать Богов его не интересовала. — Что у них общего?

Дядюшка Сфинкс хихикнул.

— Свобода, — сказал он. — Оба дарят свободу.

— Да ну! Ерунда какая-то!

— И камень, и безумие свободны. Сделайся статуей, утрать рассудок — рабом тебе уже не быть. Рабом людей, рабом богов; рабом страстей и заблуждений. Другое дело, кому нужна такая свобода… Хотите сыру? У меня есть сыр, две лепешки и луковица…

Аргос не зря называли «сильно жаждущим». Во-первых, город жаждал воды. Река Харадр, струящая воды под городскими стенами, летом пересыхала. Ее примеру следовал близкий Кефис. Лишившись двух притоков, пересыхал и Инах, который даже в лучшие времена года терялся в болотах, не достигая моря. Бог реки — даром что сын Океана и в прошлом герой не из последних — в свое время сделал большую ошибку, предпочтя Геру Посейдону. Что ж, супруга Зевса одарила Инаха улыбкой, зато мстительный владыка морей обеспечил дураку ежегодную засуху. От нее спасали осенние дожди.

Во-вторых, город жаждал хлеба. И не грубого, из ячменной муки с отрубями; даже не белой сдобы с молоком и медом. В Аргосе любили заморить червячка, да так, чтоб всем на зависть. Афины с Фивами захлебывались слюной, когда из Аргоса, чтоб он лопнул, доносилось:

«Смешай молоко с топленым салом и крупой, добавь свежего сыра, яичных желтков и телячьих мозгов; заверни рыбу в душистый лист смоковницы — и вари в бульоне из кур или молодого козленка, чтобы затем положить ее в сосуд с кипящим медом…»