Книга Хаски и его учитель Белый кот. Книга 3, страница 132 – Жоубао Бучи Жоу

«Совсем как живой», «совсем как живой» – разве какие-то еще слова могли причинить Мо Жаню столь же сильную боль?

Удивительно, но даже после того, как Мо Жань узнал, что Чу Ваньнин пожертвовал своей жизнью ради его спасения, и когда во время спуска в загробный мир его сердце сжималось от боли, он все же не ощущал такого беспросветного отчаяния.

Однако чем стремительнее летели дни и чем меньше оставалось до пробуждения Чу Ваньнина, тем сильнее страдал Мо Жань, ощущая себя так, будто его сердце безжалостно полосуют ножом.

Возможно, в годы отшельничества у него было слишком много времени на размышления о своих жизнях. А может, причина заключалась в том, что в отсутствие Чу Ваньнина Мо Жань исступленно старался подражать этому человеку, страстно жаждал разобрать себя на детали и собрать из них отражение учителя.

Словом, ему в голову разом хлынуло все то, на что он раньше не обращал внимания, все, о чем он никогда серьезно не задумывался и о чем постепенно начисто забыл. Воспоминания о прошлом казались ему похожими на грязный мокрый песок, что оголяется после утреннего отлива; а он, один-одинешенек, стоит на берегу и глядит на стихающие волны.

Все вдруг стало таким простым и понятным.

Мо Жань вспоминал прошлую жизнь, бушующий пожар войны и отчаяние своих последних дней. Сюэ Мэн тогда поднялся на пик Сышэн, вошел в преобразившийся павильон Ушань и сквозь слезы спросил Мо Жаня о том, почему он так поступил с собственным учителем.

Сюэ Мэн пытался заставить Мо Жаня хотя бы перед смертью оглянуться и посмотреть на то, что он натворил.

Он говорил: «Мо Жань, подумай хорошенько, отбрось свою свирепую ненависть.

Вспомни.

Когда-то он привел тебя в мир совершенствования, учил тебя боевым искусствам и защищал от опасностей.

Когда-то ты благодаря ему выучился читать, писать, рисовать и складывать стихи.

Когда-то он ради тебя учился готовить и от неуклюжести изранил себе все руки.

Когда-то… когда-то он днями и ночами ждал твоего возвращения, сидел совсем один от сумерек до самого рассвета…»

Но тогда Мо Жань не хотел слушать, не желал оглядываться назад.

Дойдя до берега своей судьбы, он опустил голову и увидел у себя под ногами брошенное отливом одинокое сердце. Сердце, которое некогда любило его, так сильно и искренне, что от этого жара, казалось, вот-вот испарится вся его кровь, а само оно разорвется на части.

А высокомерный и своевольный Мо Жань по невнимательности взял и растоптал его.

Вот так вот взял и растоптал сердце Чу Ваньнина!

Всякий раз, когда Мо Жань об этом думал, ему казалось, будто его тело, истерзанное вдоль и поперек, холодеет до самых кончиков пальцев. Что же он… что же он наделал? За эти две жизни, за прожитые рядом с учителем годы он хоть раз попытался отплатить ему за его доброту? За это время он хоть раз… попытался поставить его в своем сердце на первое место?!

Скотина!

Неужто в прошлом его сердце было из дерева или камня, раз никогда не болело?!

За эти пять лет он множество раз видел Чу Ваньнина во снах, все в тех же белых одеждах и с прекрасным лицом, как и всегда.

И всякий раз, просыпаясь на мокрой от слез подушке, Мо Жань твердил: «Чу Ваньнин, учитель, простите меня, я виноват, я так виноват».

Он повторял одно и то же изо дня в день, но это ни на каплю не помогало заглушить угрызения совести.