Книга Хаски и его учитель Белый кот. Книга 3, страница 138 – Жоубао Бучи Жоу

Однако временами он просто не мог остановиться и продолжал пылко покрывать страницу крошечными, жмущимися друг к другу иероглифами, желая, чтобы Чу Ваньнин тоже узнал о том, как красивы кусты облепихи в северной пустыне, как прекрасна гора Байтоушань в рассветной дымке; жаждал разделить с учителем вкус отведанных сладостей, словно хотел спрятать их среди листов, чтобы Чу Ваньнин, проснувшись, тоже их попробовал. Среди строчек мелких иероглифов, заполнявших всю тетрадь от начала до конца, не было ни высокопарных фраз, ни перечислений пережитых печалей или горестей – одни лишь искренние, простодушные описания счастливых моментов, случившихся в жизни его ученика за пять лет. Мо Жань желал разделить с учителем только хорошее.

Имеющихся страниц, разумеется, не хватило, и Мо Жань стал вкладывать в конец тетради отдельные листы с письмами, и таковых набралась целая стопка…

С влажными от слез глазами Чу Ваньнин медленно переворачивал страницы, наблюдая за тем, как иероглифы Мо Жаня из кривых и неумелых постепенно превращаются в ровные, красивые, изящные. На последних страницах, казалось, еще не высохла тушь, тогда как самые первые записи уже пожелтели и выцвели.

Каждое письмо было подписано словами: «Письмо для моего учителя», и каждая такая надпись отличалась от предыдущих, была написана немного по-своему. Медленно и неуклонно автор писем взрослел, вырастал из легкомысленного юнца в молодого мужчину, глубинной мудростью подобного седовласым старцам.

К концу тетради его иероглифы являли собой образец каллиграфического письма. Каждая черта, будь то откидная вправо или влево, горизонталь или вертикаль, была совершенной, словно иероглифы сошли с живописного полотна, какое часто подписывают стихотворными строками.

Перевернув последний лист, Чу Ваньнин снова вернулся в начало и провел пальцем по словам «Письма для моего учителя».

Письма для моего учителя.

Чу Ваньнин глядел на эту надпись, и ему чудилось, будто он наяву видит, как совсем юный Мо Жань берет кисть и выводит первый иероглиф, а годы спустя он наконец откладывает кисть в сторону и поднимает голову, будучи уже взрослым мужчиной.

Чу Ваньнин словно видел, как с момента написания первого письма и до последнего Мо Жань меняется на глазах, превращаясь во взрослого человека, как его тело вытягивается, а черты приобретают резкость. И каждый из этих дней он садился за стол и писал письмо своему учителю.

— Учитель!

Чу Ваньнин даже не заметил, что показательные выступления давно завершились. Когда кто-то громко окликнул его, Чу Ваньнин резко поднял голову и увидел на террасе Шаньэ Сюэ Мэна, который энергично махал ему рукой.

А возле Сюэ Мэна спокойно стоял широкоплечий молодой мужчина с узкой талией и длинными ногами. Он сильно запыхался после показательных выступлений: от его раскрасневшегося лица исходил жар, а покрытый потом лоб глянцевито блестел в лучах солнца, будто яркий мех гепарда после долгой погони.

Заметив, что Чу Ваньнин смотрит на него, мужчина сперва застыл, а затем вдруг улыбнулся. Его улыбка, сверкнувшая в золотистых утренних лучах, была полна того же очарования, каким преисполнены тихо шелестящие сосновые ветви под рассветным солнцем. В его глазах пылал огонь, но трепет ресниц был полон нежности; мужественное точеное лицо, залитое краской легкого смущения, почти ослепляло своей прелестью. Словом, парень был чудо как хорош.