Книга Рука на Стекле, страница 22 – Джон Гришем

Мэтью выпрямился. Медленно. Посмотрел на Сандру. Его лицо было серым. Не от света. Изнутри серым.

— Что он сказал? — спросила Сандра.

— Кран. Капает.

Она замерла.

— Что?

— Он сказал «кран капает».

— Это твои слова. Это то, что ты говоришь каждое утро.

— Я знаю.

— Он не мог их слышать. Он не поднимал головы. Не слушал.

— Я знаю.

Сандра смотрела на ребёнка. Его губы больше не двигались. Грудь поднималась. Опускалась. Поднималась. Пауза. Опускалась. Пауза длиннее.

— Считай, — сказал Мэтью. — Считай громко. Я буду с тобой.

Она начала. Вслух. Голос скрёб горло.

— Один. Два. Три. Четыре. Пауза. Пять. Шесть.

Мэтью считал вместе. Ниже. Медленнее. С хрипотцой. Его голос ложился поверх её голоса.

— Семь. Восемь. Девять.

Ребёнок открыл глаза.

Серые. Мутные. С лопнувшими сосудами на белках. Смотрел на Сандру. Не на Мэтью. На неё. Губы шевельнулись. Звук вышел. Тихий. Одно слово. Короткое. Выдох, который не стал ничем.

Сандра наклонилась. Ухо к его губам. Почти касалась.

Услышала.

Вздрогнула. Отшатнулась. Её рука сжалась на запястье ребёнка так, что костяшки побелели.

— Что? — Мэтью схватил её за плечо. — Что он сказал?

Она не отвечала. Смотрела на ребёнка. На его глаза, которые уже начинали стекленеть. На его губы, которые больше не двигались.

— Сандра. Что он сказал?

Она подняла голову. По щекам текло. Не плакала. Просто текло. Как течёт из крана, который не починили. Три года. Капает.

— Мама, — прошептала она. — Он сказал «мама». И я не знаю, кому. Мне. Своей. Никому. Но он сказал.

Мэтью отпустил её плечо. Посмотрел на ребёнка. На его рот. На глаза, которые смотрели на Сандру и не видели. Или видели слишком хорошо.

Ребёнок сделал вдох. Глубокий. С присвистом. Грудь поднялась. Замерла.

Пауза.

Сандра ждала. Считала. Один. Два. Три. Четыре. Пять. Шесть. Семь. Десять. Пятнадцать. Двадцать.

Выдоха не было.

Грудь не опустилась.

Она держала руку. Считала дальше. Тридцать. Сорок. Пальцы не разжимались. Не могли. Если разожмёт — всё. Если разожмёт — он исчезнет. Не умрёт. Исчезнет. Как К. Как её сын. Как все, кого она держала и не удержала.

— Сандра.

Не услышала.

— Сандра. Отпусти.

Её пальцы сжались крепче. На запястье ребёнка. На красной нитке. Узел впивался в кожу. Её кожу. Его кожу. Одну на двоих.

— Сандра.

Мэтью положил руку на её плечо. Не сжал. Положил. Тяжесть ладони. Тепло. Живое.

Она посмотрела на него. На его лицо. На ожог. На глаза, которые были мокрыми, но не плакали. Мокрыми.

— Мой не закричал, — сказала она. Голос сел. Стал тонким. Детским. — Три года назад. Не закричал. Я ждала. Все ждут крика. А он молчал. Я считала секунды. Семь. Десять. Двенадцать. Он задышал. Потом закричал. Я подумала, всё будет хорошо. А потом он перестал. И я считала снова. И не могла остановиться. И не могу до сих пор.

Она посмотрела на ребёнка. Его рука в её руке. Пальцы не сжимались. Больше ничего не держали.

— Я шепчу его имя. Каждую ночь. Три года. Имя моего сына. Я не говорю его вслух. Я шепчу. Чтобы не забыть. Чтобы не отпустить. Чтобы он был. Хоть так. Хоть шёпотом. Хоть счётом.

Она замолчала. Посмотрела на ребёнка. На его лицо. Спокойное. Разглаженное. Как у человека, который наконец перестал бежать.

— Я не отпустила, — сказала она. Тихо. Не Мэтью. Ребёнку. Себе. Стенкам палатки. — Прости. Я не отпустила. Ни его. Ни тебя. Я держу. Я всегда держу. И не умею иначе.