Книга Рука на Стекле, страница 59 – Джон Гришем

Вечер. Октябрь. Ветер гнал листья по тротуару — сухие, ломкие, они шуршали под подошвами, как бумага. Сандра шла домой. Руки в карманах. Пальцы холодные. Воротник куртки поднят. Улица была чужой. Всегда чужой. Шесть месяцев, а всё чужая. Не мох. Не сосны. Не серый свет, который не греет и не слепит. Здесь свет был жёлтым: фонари, витрины, машины, голоса. Жизнь, которая идёт и не оглядывается. Она прошла мимо булочной. Мимо аптеки. Мимо дома с облупившейся краской на фасаде. Мимо остановки, где сидел старик с газетой и смотрел сквозь неё. Потом — витрина.

Магазин. Закрытый. Свет внутри горел, но никого не было. В витрине — манекены. Платья. Туфли. Стекло отражало улицу, фонари, её саму.

Сандра остановилась.

Что-то изменилось в отражении. Не сразу, не резко — как когда смотришь на фотографию и понимаешь, что фон другой, что деталь не та, что кто-то стоит не там, где стоял. В стекле было её лицо. Серое. Уставшее. Волосы убраны. Тени под глазами. Обычная. Живая. И за отражением. Глубже. Там, где стекло кончается и начинается темнота магазина.

Ладонь.

Маленькая. Пять пальцев. Пятка. Прижата к стеклу. Изнутри. Не двигается, не шевелится, просто прижата. Как будто кто-то стоит там, в темноте, за манекенами и платьями, и держит руку на стекле. Давно. Ждёт. Сандра не дышала. Ладонь была там. Секунду. Две. Три. Потом исчезла.

Сандра стояла, смотрела. Витрина отражала улицу, фонари, её лицо. Ничего больше. Она ждала. Пять секунд. Десять. Пятнадцать. Ладонь не вернулась. Сандра моргнула, посмотрела на свои руки — на пальцы, на правую ладонь, на то место, где три года держала чужую руку, где считала пульс, где чувствовала, как тепло уходит. Пальцы. Запястье. Ладонь. Она подошла ближе к витрине, остановилась в полуметре, посмотрела на стекло, на своё отражение, на то место, где была ладонь. Медленно. Не торопясь. Руки помнили. Шесть месяцев — это долго. И мало. И недостаточно. И слишком.

Она прижала ладонь к стеклу. Снаружи. Пять пальцев. Пятка. Холодное. Гладкое. Тонкое. Живое. Не тёплое. Не ледяное. Живое. Как кожа. Как щека. Как лоб, к которому прикладываешь ладонь и чувствуешь: да. Здесь. Дышит.

Сандра стояла. Ладонь на стекле. Улица за спиной. Ветер. Листья. Машина проехала, свет фар мазнул по витрине, по её лицу, по стеклу, по ладони. Слова. Не услышанные. Вспомненные. Там. На стекле. Под её ладонью. В холоде, который был живым. Голос. Тонкий. Который был всегда. Который будет всегда. Который не кончается, когда кончается дыхание. Два слова. Тихие. Как пар над кружкой. Как трещина на ободке. Как красная нитка на запястье, которую не снимают.

Сандра не убрала руку. Не отвела глаз. Улыбнулась. Всем лицом. Всей кожей. Всем телом, которое шесть месяцев училось не считать.

Стекло было холодным. Тонким. Живым.

И сквозь него, сквозь холод, сквозь тонкость, сквозь всё, что было и не было, сквозь сто семнадцать дней и шесть месяцев и три года и всю тишину, которая когда-либо стояла между вдохами, — голос сказал:

— Пей, пока тёплый.