Книга Рука на Стекле, страница 58 – Джон Гришем

Анна шила. Не рубашки, не куртки, не то грубое, брезентовое, что шила в лесу, когда пальцы двигались сами и она не помнила, что вышло. Платья. Яркие. Синее. Горчичное. Одно — красное, но не то красное. Другое. Тёплое, как закат, которого в лесу не было. Она сидела у окна. Свет падал на ткань, на иглу, на пальцы. Игла входила ровно, стежок за стежком, как дыхание, которое не надо считать. На подоконнике — готовое. Три платья на вешалках. Завтра отнести в мастерскую. Там продают чужие вещи, чужих рук, но берут. Говорят: у вас шов ровный. Говорят: как раньше шили. Говорят: чувствуется рука. Анна не отвечала. Кивала, забирала деньги, уходила. На каждом платье, на воротнике, с внутренней стороны, где никто не увидит, если не будет искать, — красная нитка. Один стежок. Короткий. Тонкий. Как царапина. Она не знала, зачем. Руки делали: пальцы находили красную нитку в коробке, вдевали в иглу, делали один стежок. Потом снова синяя. Или горчичная. Или белая. Но сначала — красная. Один стежок. На каждом.

Сегодня она шила горчичное. Подол. Широкий. Ткань плотная, игла шла туго, Анна давила. Напёрсток на среднем пальце вдавливался в кожу. Она не чувствовала. Давила. Игла входила, выходила, входила. Телефон на столе загорелся. Сообщение. Она не посмотрела, дошила ряд, закрепила нитку, откусила. Посмотрела.

Лиз: «Ты ешь вообще? Я вчера прошла мимо твоего дома. Свет горел в три ночи.»

Анна написала: «Шью.»

Лиз: «Это не ответ на вопрос.»

Анна: «Я поем завтра.»

Лиз: «Ты вчера так же написала.»

Анна посмотрела на иглу, на нитку, на красную, которую только что вдела, на горчичную ткань, на стежок, который ещё не сделала. Написала: «Хорошо. Сегодня.» Отложила телефон, взяла иглу, вонзила в ткань. Красная нитка вошла в горчичную. Один стежок. Короткий.

Марта сидела в кафе у окна. Стакан воды — прозрачный, холодный, капли на стенке. Конденсат. Она смотрела, как они ползут вниз, медленно, сливаются, разделяются. Официант подошёл — молодой, с блокнотом.

— Ещё что-нибудь?

— Воду.

— С газом? Без?

— Без.

Он ушёл. Она посмотрела на стакан, подняла, поднесла к губам. Один глоток. Холодная. Чистая. Без вкуса. Второй. Горло сглотнуло, вода прошла. Третий. Она остановилась. Стакан у губ, вода качнулась. Раньше здесь была стена, черта: три — и всё, три — и стакан на стол, три — и руки на колени, три — и глаза закрыть. Четыре — это пропасть. Четыре — не остановиться, пить, пока не кончится, а потом ждать, пока появится. А она появляется не всегда. Марта сделала четвёртый глоток. Вода прошла. Горло сглотнуло. Ничего не случилось. Не разверзлось. Не пропало. Вода. В горле. В желудке. Холодная. Пятый. Шестой. Она поставила стакан, посмотрела на него, на воду, на капли на стенке, на своё отражение — размытое, чужое, с тёмными кругами под глазами. Официант принёс второй стакан, поставил.

— Ещё что-нибудь?

Марта посмотрела на него. На его лицо. Молодое. Без отметин. Без счёта. Без «три, пауза, две». Просто лицо. Чужое. Живое.

— Нет. Спасибо.

Он ушёл. Она выпила второй стакан. Семь глотков. Восемь. Девять. Не считала. Просто пила. Стакан не опустел. Вода была. Кто-то налил. Она допила, поставила стакан дном вверх. Как тогда. Как в лесу. Когда перевернула и сказала: «Пусть кончается.» Но здесь, в кафе, с гулом голосов и запахом кофе, это было просто стаканом. Перевёрнутым. На столе. Из которого выпили всю воду. И ничего не кончилось.