Книга Рука на Стекле, страница 54 – Джон Гришем

Мэтью замер. Не дышал. Пальцы не двигались. Чужие пальцы не двигались. Были. Тёплые. Живые. Настоящие.

За его спиной Сандра ахнула. Тихо. Коротко.

Трещина дрогнула. Не разрослась. Не закрылась. Дрогнула. Как струна, которую тронули и не отпустили.

Сквозь неё, сквозь тёплый воздух, сквозь запах смолы и живой коры, Мэтью услышал. Тихий. Ровный. Знакомый.

Вода закипала.

Где-то там. За стеклом. На той поляне. К. разливала.

Мэтью не убрал руку. Пальцы чужие — маленькие, тёплые — не убрались. Лежали на его кончиках. Держали. Не сжимали. Держали.

Трещина была тонкой. Тоньше нитки. Тоньше волоса. Тоньше того, что разделяет живых и тех, кого отпустили.

Но она была.

И не зарастала.

Мэтью проснулся до света. Разбудила его не тишина — точнее, не та тишина, что стояла здесь сто с лишним дней и давила на уши, в которой он считал щелчки остывающего металла. Эта дышала. В ней шевелилось что-то далёкое, тонкое, как запах, который не можешь назвать, но чувствуешь ноздрями.

Он лежал и слушал. Брезент над головой был серым, но в серость кто-то подмешал каплю тёплого. Не солнца — солнца здесь не бывало. Чего-то, чего раньше не было.

Мэтью вылез из палатки. Мох под ногами влажный, но не ледяной. Тёплый, как кожа после долгого сна. Он постоял, привыкая к воздуху, и посмотрел на поляну.

Пень стоял на месте. На своём месте, семь шагов от плиты. Он отсчитал — не чтобы проверить, просто отсчитал. Семь. Как было.

Чайник стоял на плите. Холодный, чёрный, ручка повёрнута вправо. Его рука, его место. Мэтью смотрел на облупившуюся краску, на носик, в котором застыла капля. Не падала. Была.

Он взял чайник и пошёл к ручью. Набрал воды — холодной, прозрачной, с привкусом камня. Вода текла по пальцам, и он не считал. Ни капли, ни глотки. Набрал — и всё.

Вернулся, поставил чайник на плиту, чиркнул спичкой. Пламя лизнуло дно, металл начал нагреваться. Мэтью стоял и смотрел, как огонь обнимает днище, как вода начинает шуметь, как поднимается пар — тонкий, белый, настоящий.

Столько дней он ставил чайник, чтобы заткнуть дыру в груди. Сегодня ставил, потому что хотел. В последний раз.

— Ты рано.

Сандра стояла у своей палатки. Босая, волосы спутаны, глаза уставшие. Живые.

— Не спалось.

— Мне тоже.

Она подошла к пню и села на мох, не на камень. Рядом. Посмотрела на кружки.

— Пять, — сказала она.

Мэтью обернулся.

— Что?

— Я вижу пять кружек. Не четырнадцать, не пятнадцать. Пять.

Он посмотрел на пень. Его кружка. Сандры. Лиз. Анны. Марты. Ни одной лишней, ни одной пропавшей. Пять.

— Пять, — сказал он.

Сандра кивнула. Не улыбнулась, но что-то в её лице разгладилось — как складка на ткани, которую гладили слишком долго и наконец оставили в покое.

Чайник загудел. Мэтью снял его с огня, налил чай в четыре кружки. В пятую — воду из ручья, прозрачную, холодную. Поставил на пень, в ряд. Не на мох. На пень.

Пар поднимался и таял. Пах дымом и хвоей. Смолой. Живым деревом — не гнилью, не переспелыми ягодами, которые никто не собрал.

Лиз вышла из палатки первой. Остановилась, повела носом.

— Пахнет.

— Чай, — сказал Мэтью.

— Не только. Лес. По-другому.

Мэтью вдохнул. Она была права. Воздух тёплый, как в комнате, где наконец распахнули окно.

Анна вышла последней. В руке игла, без нитки. Она подошла к пню, положила иглу на колено, посмотрела на кружки, на пар, взяла свою. Поднесла к губам. И отпила. Не подержала над паром, не поставила обратно — отпила. Глоток. Горячий, обжигающий. Она поморщилась. И отпила ещё.