Книга Рука на Стекле, страница 57 – Джон Гришем

На тринадцатом пальцы замерли. Лепесток лёг на подушечку указательного — узкий, белый, с чуть загнутым кончиком, и рука вспомнила другую форму: маленькое запястье, которое не помещалось в ладонь и одновременно помещалось целиком, кости под кожей, пульс, который она считала вместо лепестков. Сандра моргнула, положила лепесток в коробку, взяла следующий.

— Вы мне букет соберёте? Из тех, жёлтых?

Женщина у прилавка — сорок, может, пятьдесят, пальто расстёгнуто, шарф болтается, пахнет сигаретами и чужим парфюмом. Смотрит с тем выражением, которое бывает у людей, когда продавец слишком долго молчит.

— Из тех, что в углу, — женщина кивнула в сторону ведра с подсолнухами. — Три штуки. Для дочки. У неё сегодня… — она запнулась, махнула рукой. — Неважно. Просто три.

Сандра кивнула, пошла к ведру, срезала три подсолнуха — стебли толстые, шершавые, пахнут землёй и чем-то горьким, — обернула бумагой, перевязала.

— Триста двадцать.

Женщина достала кошелёк, расплатилась, взяла букет, задержалась у двери.

— А вы сами откуда? Не местная, да? Акцент.

Сандра посмотрела на неё. На шарф. На сигаретный запах. На то, как женщина держит букет — стеблями вверх, цветами вниз, будто несёт не цветы, а лопату.

— Издалека.

Женщина кивнула и ушла. Колокольчик на двери звякнул один раз, коротко.

Сандра вернулась к ромашкам. Тринадцать уже в коробке, из тридцати семи — двадцать четыре. Она оторвала лепесток, положила в коробку. Руки не дрожали. Раньше дрожали — первые два месяца, каждое утро: просыпалась, смотрела на потолок, и руки тряслись, будто всю ночь держала что-то тяжёлое и не отпускала. Потом перестали. Не сразу, не в один день — однажды утром она проснулась, и руки лежали спокойно. Пустые. Разжатые. Она не знала, что с этим делать.

Мэтью сидел на полу кухни, под раковиной, спиной к стене. В руках — разводной ключ, обмотанный изолентой: ручка треснула на прошлой неделе, а новый он не купил. Пальцы в масле, чёрном, густом, под ногтями, в складках кожи, в той самой складке на правой ладони, где ожог. Белая кожа не впитывала масло — оно лежало на ней плёнкой, как вода на стекле. Кран капал. Капал шесть месяцев — с того дня, как он въехал в эту квартиру. Снимал, дешёвая, третий этаж, окна во двор, кухня шесть метров. Кран капал с первого дня. Он знал, слышал каждую ночь, лёжа в кровати, в темноте: кап. Пауза. Кап. Пауза. Кап.

Первые две недели не спал, потом привык, потом перестал слышать, потом снова услышал — и не смог перестать. Сегодня решил. Капля упала ему на лоб ночью. Он лежал, смотрел в потолок, и капля — одна, холодная, точная — упала ровно между бровей. Он встал, пошёл на кухню, сел под раковину, взял ключ. Теперь сидел, смотрел на прокладку — старую, сплющенную, резина потрескалась, стала жёсткой, как кора. Знал, что надо менять, знал, как — смотрел видео, три раза, четыре, пять, не запомнил. Запомнил только: снять, поставить новую, закрутить. Не сильно, чтобы не сорвать резьбу.

Он снял прокладку, поставил новую, закрутил. Не сильно. Встал, открыл кран. Вода пошла без рывков. Закрыл. Тишина. Он стоял, слушал, ждал капли — одной, тихой, той самой, которая падала на лоб, на подушку, на тишину между вдохами. Секунда. Две. Пять. Десять. Ничего. Мэтью стоял посреди кухни, ключ в руке, масло на пальцах. Тишина — не та, в которой кто-то считает. Кухня. Шесть метров. Окно во двор. Чей-то телевизор за стеной. Голуби на подоконнике. Он положил ключ на стол, посмотрел на свои руки — на масло, на ожог, на белую кожу, которая не чувствовала ничего. Три года. Четыре. Он не помнил точно. Подошёл к раковине, открыл воду — тёплую, подставил руки. Масло начало стекать тёмными струйками в водосток. Он тёр, тёр, пока кожа не стала розовой, пока белое пятно не порозовело, пока не почувствовал. Тепло. Просто тепло. Он закрыл кран, вытер руки полотенцем. Полотенце серое, застиранное, пахло мылом и чем-то ещё — пылью, старой тканью, жильём. Сел на табурет, посмотрел на кран. Металл блестел. Не капал. Он просидел так до темноты.