Книга Рука на Стекле, страница 6 – Джон Гришем

И не объяснила.

Анна положила иглу на пень. Металл коснулся дерева. Короткий щелчок. И всё.

Чайник остывал. Металл щёлкал.

Никто не пил чай.

Никто не спрашивал, что Сандра имела в виду.

Марта сидела у ручья с жестяной кружкой, эмаль на ободке отбита до черноты, и каждый глоток отдавал железом. Она не замечала. Три глотка. Вода ледяная, прозрачная, стекала по горлу, и Марта считала: раз, два, три. Поставила кружку на камень, посмотрела, как течение обтекает гладкий окатыш, подняла снова. Ещё три.

Мэтью прошёл мимо — тень на периферии, запах дыма. Она не подняла головы.

— Три, — сказал он.

Марта поставила кружку. Вода качнулась.

— Ты всегда пьёшь по три глотка.

Она подняла голову и посмотрела не в глаза, а в точку между бровей, туда, где у людей залегает усталость. У Мэтью она залегла давно и глубоко. Навсегда.

— А ты всегда ставишь чайник, — сказала Марта. — Утром. В обед. Вечером. Хотя никто не просит.

Мэтью промолчал и пошёл обратно к поляне, где над углями висел закопчённый котелок и где Анна, поджав ноги, шила очередную рубашку, которой не суждено было найти хозяина.

Марта сделала ещё три глотка. Девять. Квадрат квадрата. Она не знала, почему это важно, но числа стали единственной вещью, которая не врала.

На поляне Лиз точила нож. Нож и так резал, но движение успокаивало: сталь о камень, взад-вперёд, и можно ни о чём не думать. Только о лезвии. Только о том, как оно ловит свет.

Сандра сидела напротив и перебирала кружки. Двенадцать штук, выстроенных в ряд на бревне, как солдаты на смотру. У каждой своё лицо: одна с щербиной, другая с выцветшей синей полоской, третья с налётом, который не отмыть. Сандра знала их все, знала, чья какая, сколько в каждой помещается, если наливать до края, и сколько — если наливать так, чтобы не расплескать.

Сегодня она достала тринадцатую. Зелёная полоска, трещина от ручки к донышку, тонкая, как волос. Тяжелей остальных: толстое гранёное стекло, из тех, что стояли в советских столовых на столах с клеёнкой. Сандра не помнила, откуда она взялась. Просто однажды оказалась среди вещей.

Лиз прекратила точить. Посмотрела.

— Зачем?

Сандра поставила тринадцатую рядом с двенадцатью и поправила так, чтобы ручка смотрела влево. Как у остальных.

— Для того, кто придёт. Если придёт.

Лиз рассмеялась коротко и нехорошо.

— Сюда никто не придёт, Сандра. Мы проверили. На север — три часа и возвращаешься. На юг — два. Восток и запад просто не существуют. Ты сама считала.

— Считала.

— И?

Сандра подняла глаза. Серые, выцветшие, как ткань, которую слишком часто стирали. В реанимации, где она работала восемь лет, такие называли стеклянными. Не потому что пустые — через них всё видно насквозь и одновременно ничего.

— Я считаю дни, Лиз. Не людей.

Лиз сжала нож. Разжала. Снова сжала.

— Сто семнадцать, — сказала Сандра. — Сто семнадцать дней. К. ушла сто семнадцать дней назад.

— Сто девятнадцать, — сказала Лиз. — Я считала по зарубкам.

— Сто двадцать, — сказала Анна, не поднимая головы от шитья.

Тишина. Та, что бывает только в лесу, когда деревья слушают.

Мэтью подошёл к котелку, поднял крышку — пар ударил в лицо, и он прищурился. Вода закипала, мелкие пузырьки со дна, ленивые, неохотные. Он бросил щепоть заварки, сухой, чёрной, с палочками. Аромат поднялся горький, землистый, с привкусом дыма.