Книга Зловещая мелодия, страница 4 – Эрик Фуасье

Когда он неуклюже начал подниматься, на краю зрения что-то мелькнуло. Как спасительный свет маяка в штормовом море, сквозь пласты тумана, накрывшие все вокруг, пробилось желтоватое сияние.

Человек в каррике выпрямился невероятным усилием воли и, уже плохо соображая, пошатываясь и спотыкаясь, двинулся туда, где в белесой дымке мерцал огонек. Взвинченные нервы, подвергнутые жуткому испытанию, мешали ему поверить в свою счастливую звезду – каждую секунду он боялся, что огонек вот-вот исчезнет. Но нет! Пятно света проступало в тумане все отчетливее. Вскоре из белесого кокона показалась темная масса, и беглец понял наконец, что свет исходит от фонаря на углу элегантной берлины^[2], запряженной парой лошадей. В нем снова проснулась надежда. Гул в ушах немного стих, беглец прибавил шаг.

Добравшись до кареты, он поначалу мельком удивился отсутствию кучера, но тотчас забыл об этом, ибо радость от обретенного спасения была такова, что все затмила, да еще у него на глазах распахнулась дверца, будто приглашая его приблизиться. Беглец сдернул шляпу и, ступив на подножку, заглянул в салон.

— Вы?! – воскликнул он. – Какая удача! Недаром карета сразу показалась мне знакомой. Вот уж не представляете, до чего я счастлив вас видеть! Вы мне жизнь спасли в буквальном смысле!

Из мрака в углу выпросталась рука ладонью вверх, пальцы согнулись и разогнулись несколько раз – беглеца призывали сесть в берлину. И тот со вздохом облегчения нырнул во тьму.

Мог ли он знать заранее, что за инфернальная ловушка ему уготована? Догадывался ли, что, когда захлопнется дверца, он окажется беззащитным, как несчастный грызун в когтях пернатого хищника?

Несколько минут, которые затем последовали, царила мертвая тишина. Ветер снова порвал туманный покров в лоскуты и растащил их в разные стороны – как будто призраки разлетелись над прудами, что отблескивали в свете луны, снова показавшейся меж облаков. Но мнимое спокойствие не продлилось долго – уже опять зазвучали жалобные ноты таинственной мелодии. И она неуклонно набирала силу. Казалось, вокруг берлины, неподвижно застывшей на берегу одного из прудов, воздух начинает пульсировать от этих звуков, сделавшихся вдруг пронзительными, свирепыми, грозными. И тогда из салона кареты раздался предсмертный вопль человека в агонии… Чудовищный вой, перешедший в рев, в котором не осталось уже ничего человеческого, был эманацией чистого и неодолимого ужаса.

В тот май 1832 года весенний Париж выглядел совсем не по-весеннему. Жуткая эпидемия холеры, уже два месяца бушевавшая в столице, опустошила улицы. Страх перед заражением заставлял людей безвылазно сидеть по домам. Состоятельные граждане и вовсе сбежали в свои загородные поместья. Большинство торговых заведений закрылись, а те, что еще работали, устроили строжайший контроль на входе и донимали редких посетителей проверками самочувствия. Дела шли в гору только у изготовителей гробов и саванов. Всеобщую нервозность усугубляли ходившие по городу безумные слухи, один фантастичнее другого, поскольку доподлинно о болезни почти ничего не было известно.

Вся эта ядовитая атмосфера, похоже, ничуть не волновала троих друзей, наслаждавшихся в это воскресенье чудесной послеполуденной погодой на террасе кафе «Пескарик» у пересечения улицы Вивьен с бульваром Монмартр. Двое из них, судя по томным взглядам и по тому, как они то и дело брались за руки под столом, безо всяких сомнений, являли собой влюбленную парочку.