Книга Элита, страница 132 – Алайна Салах

Я бы ответила, что не знаю. Теперь я действительно понятия не имею, кто я такая: та, кто презирает детей, избалованных родительскими деньгами, или та, кто отчаянно хочет принадлежать их миру. Та, кто считает, что нельзя судить людей по внешнему виду, или та, кто именно этим и занимается.

Когда беременная девушка выходит из кабинета и, проехавшись по мне хмуро-настороженным взглядом, буркает «заходи», моим первым порывом становится сбежать.

Усилием воли поборов панику, я заставляю себя отклеиться от стены и шагнуть в распахнутую дверь.

— Добрый день… — выдавливаю я, прочистив горло. — Вчера я звонила. Хочу перевестись на второй курс. Документы принесла.

Сотрудница, женщина лет пятидесяти со старомодной причёской, мельком смотрит на меня поверх очков и кивает на стул.

— Присядьте, сейчас всё проверим.

Пока она просматривает бумаги, я исступлённо тереблю брелок на сумке. Желание сбежать то накатывает с новой силой, то безвольно стихает. Это не меняет сути: всё здесь ощущается как километровый откат назад. Дыры в линолеуме, сквозь которые проглядывают серые пятна бетона, потянувшийся невесть откуда запах сигарет и засохший цветок герани в пластмассовом горшке.

В этом месте у меня никогда не получится мечтать или строить планы. Всё, о чём я смогу думать, — это лишь о том, чтобы поскорее отсюда вырваться.

— Всё в порядке, — спустя пару минут заключает женщина и смотрит на меня тепло и доброжелательно. Впервые за три дня кто-то здесь, кроме мамы, посмотрел на меня с теплотой, отчего мне вновь хочется разреветься. — Нужно будет принести заявление на имя ректора и пройти собеседование. В остальном проблем быть не должно.

Я улыбаюсь ей, как умею, и забираю протянутый шаблон заявления. Хочу спросить, часто ли кто-то переводится из столичных вузов, но в последний момент передумываю. Какая разница, если я уже нахожусь здесь?

Домой иду пешком, нарочито не торопясь и крутя головой по сторонам в надежде изыскать скрытую красоту в чужеродном городе.

Поскрипывая штангами, мимо проезжает полупустой троллейбус и, устало покачнувшись, тормозит у остановки. Из него выскальзывает парнишка лет двенадцати с рюкзаком за плечами и, ни на кого не глядя, припускает к ларьку с шоколадками.

— Да ты не слушай ты его, мудака ебанного, — долетает до меня возмущённый женский голос продавщицы, которая, заметив покупателя, вышвыривает окурок в урну и неуклюже втискивается в узкую дверь. — Кварплату пусть оплатит сначала…

В подъезде пахнет хлоркой и пирогами. Мама открывает дверь в фартуке и хлопковом платке — типичные атрибуты её кулинарных будней.

— Ну как прошло? — её взгляд с надеждой шарит по моему лицу. — Что в деканате сказали?

— Документы приняли, — отчитываюсь я, скидывая ботинки. — Осталось пройти собеседование.

Мама улыбается, говорит, что приготовила мою любимую ватрушку. Терпеливо дожидается, пока я разденусь, бормоча «я сама-сама», поднимает упавший шарф. Все эти дни она старается так, что у меня не хватает духу демонстрировать своё упадническое настроение. Я со слабой улыбкой благодарю её и прохожу на кухню.

Небольшая двушка с крохотной кухней, которую мы арендовали, пока не обзаведёмся собственным жильём, отмыта до блеска. На столе появилась пластмассовая ваза с искусственными цветами, тюли пахнут лавандовым кондиционером. Этот аромат отзывается во мне мучительным приливом тоски: точно так же пахло в доме Демидовых. Этот кондиционер мама всегда добавляла при стирке. Им пахло постельное бельё, скатерти, полотенца… Им были пропитаны футболки Леона.