Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 127 – Ольга Вереск

— Не сейчас, — говорю.

— Хорошо.

Она не торгуется. Облегчение такое сильное, что мне становится неловко.

Когда она собирается уходить, телефон у неё выпадает из кармана на стул. Экран загорается, я успеваю увидеть уведомление от Лены.

Отвожу взгляд.

Вика поднимает телефон, задерживает в руках.

— Можешь написать мне вечером, — говорит.

— Ты разблокировала?

Кивает.

Ну подумаешь, разблокировала, а я улыбаюсь как идиот. Тянет вскочить навстречу, и от этого дёргаюсь в кресле.

Мне и есть двадцать один.

Просто вскочить не могу.

Хочу поцеловать её за это «можешь написать». Хочу затащить на колени — и не могу даже встать. Злость и стояк вместе. Сжимаю подлокотники.

— Что написать? — спрашиваю, сжав ладони, чтобы не потянуться к ней.

Она смотрит на меня с удивлением. Потом улыбается, впервые за весь визит.

— Что хочешь. Только не спрашивай через каждую минуту, где я.

— Я так делал?

Улыбка исчезает.

Делал, конечно. Стоило ей пропасть из сети, начинал спрашивать. Она объясняла, где была, а я ещё мог придраться. От стыда отвожу глаза.

— Не буду, — говорю.

Дочитал до закладки, пишу вечером. За сорок минут без ответа успеваю проверить связь и решить, что обиделась. Потом приходит сообщение: с мамой была, сейчас дома.

Все сорок минут я держу телефон рядом.

Но второго сообщения не отправляю.

Потом она присылает фотографию кастрюли. Мама сварила слишком много супа и предлагает передать.

В углу фотографии знакомая чашка, у плиты. Рассматриваю кухню: они там ужинают, а мне суп предложили. Надо бы написать, я чего завис, она ответа ждёт.

Пишу, что суп буду.

И добавляю спасибо.

На десятый день наших утренних встреч я чувствую прикосновение к стопе.

Сначала думаю, что придумал.

Вижу, как Константин Павлович поправляет что-то у стопы, и вдруг чувствую давление. Слабое, незнакомое. Замираю. Может, показалось, пока смотрел на руку?

— Подождите.

Он останавливается.

— Что такое?

Я пытаюсь объяснить. Голос срывается, приходится повторить. Вика поднимается со стула, но остаётся на месте.

Он просит отвернуться и повторяет проверку. Ошибаюсь. Каждый неправильный ответ бесит: я же только что чувствовал, куда теперь делось? Пытаюсь угадать по его движениям.

— Не угадывай, — говорит он. — Если не чувствуешь, так и скажи.

Один раз чувствую. Потом ничего. Потом снова.

Смотрю на Вику. У неё дрожат губы.

— Это правда? — спрашиваю у него.

— Похоже, есть изменение. Нужно, чтобы тебя осмотрел врач.

— Я смогу ходить?

Он не отвечает сразу.

— Сегодня этого не узнаем.

Ещё бы он сказал, когда узнаем. Жду продолжения. Он молчит.

Вика подходит ближе.

— Можно? — спрашивает тихо.

Притягиваю её сам. Вика обнимает за плечи, щекой утыкается в меня. Шевелится, и я ослабляю руки. Слишком крепко схватил, даже не заметил.

Грудью упирается в плечо. Пахнет её шампунем. Член поднимается сразу, жёстко, стыдно — врач ещё в комнате. Держу её за спину и думаю о стопе, чтобы не думать о бёдрах.

— Почувствовал, — говорю ей в волосы.

— Слышала.

Смеётся сквозь слёзы, вытирает щёку у моего плеча. Закрываю глаза, прижимаюсь к её волосам. Ничего сейчас не спрашивайте.

На следующий день врач подтверждает: чувствительность на маленьком участке изменилась. Про занятия слушаю внимательно. Вдруг теперь скажет больше?

Я снова спрашиваю про ходьбу.