Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 2 – Ольга Вереск

Мама запретила. Она всю жизнь боялась жалости сильнее бедности.

Чёрный экран отражает моё лицо. Под глазами тушь, губы искусаны. А если не успею? Воздух застревает в груди. Я расстёгиваю ворот свитера, хотя по спине ползёт холод, и делаю вдох. Ещё один. Не сейчас. Разреветься можно потом.

Горло стянуто. Ладони снова мокрые. Под рёбрами тяжёлый ком — не голод, страх. Свитер давит на шею, хотя ткань свободная. Хочется лечь на пол и не вставать до утра. Вместо этого смотрю на искусанные губы в отражении и думаю, что если мама увидит, сразу всё поймёт.

Телефон звонит. Незнакомый номер.

— Алло?

— Добрый вечер. Это Виктория Семенова? — голос женщины, дорогой, уверенный. Из тех, что привыкли, чтобы им не отказывали.

— Да, это я.

— Вас беспокоит Елена Петровна Зверева…

Зверева. Я узнаю голос, и пальцы немеют. Два года назад эта женщина сказала, что Данила больше не хочет меня видеть. Теперь звонит будто незнакомой. На городских билбордах лицо её мужа. От этих плакатов я отворачиваюсь.

Фамилия бьёт под дых. В ушах на секунду пусто. Потом слишком громко — собственный пульс. Коленки слабеют даже сидя. Я сжимаю край стола, будто от этого голос в трубке станет ненастоящим.

— Елена Петровна? — собственный голос кажется чужим. — Что с Данилой?

Имя срывается раньше мысли. Не «ваш сын». Данила. Горло сразу сухое. Два года я не произносила его вслух, а тело отвечает, как будто он в соседней комнате: жар в груди, глупый стук в животе, память про его руки.

— Он дома, — отвечает она после паузы. — Завалил сессию. Нужна помощь с пересдачами. Я видела ваши рекомендации, Виктория.

— Вы уверены, что он захочет меня видеть? — спрашиваю, вцепившись в телефон.

Пауза. Слишком долгая.

Пальцы на трубке белые. Я помню его рот в жёлтом свете кухни, кровь на воротнике, как он сказал «не звони». Помню, как держала его голову, пока ехала скорая. Помню запах его футболки. От этих картинок одновременно тошнит и тянет ближе.

— Приезжайте завтра в шесть, — голос становится тише. — Поговорим. Адрес пришлю.

— Я ищу работу, — выдавливаю, чувствуя, как горят щёки. — Какую оплату вы предлагаете?

— Двести тысяч рублей.

Телефон выскальзывает из рук. Ловлю его в последний момент.

— Простите, что?

— Двести тысяч. За два месяца работы. До заседания комиссии по пересдачам.

У меня пересыхает во рту. Двести тысяч? За два месяца? Разом мне столько не платили никогда. Это вся нужная сумма для мамы.

И его имя в одной фразе с этими деньгами. Стыдно, как дёшево это звучит внутри: спасти маму ценой того, что снова увижу человека, от которого до сих пор ноет под рёбрами.

— Это... очень щедрое предложение, — бормочу я.

— У моего сына специфический характер. Предыдущие репетиторы долго не задерживались. Поэтому я готова хорошо платить тому, кто справится.

Специфический характер. Перевожу: охреневший сынок, которого все боятся поставить на место. Прижимаю телефон крепче. Двести тысяч. За эти деньги я готова объяснять дроби даже шкафу.

Сердце стучит так, что мешает слушать. Не только из-за суммы. Из-за того, что завтра я снова увижу его лицо.

— И всё-таки почему я? — спрашиваю. Сердце стучит так, что мешает слушать.

— Обычная ставка не помогает, — отвечает она. — Мне нужен результат и человек, который не сбежит после первого конфликта.