Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 5 – Ольга Вереск

Резким в общении. Что это означает? Орет? Бьет посуду? Бросается учебниками?

Или смотрит так, что хочется подойти и одновременно выйти.

— Меня сейчас другое пугает, — отвечаю, сжимая колени. Договаривать не приходится.

Колени сведены так сильно, что ноет. Между ними тепло от чужого дома, где пахнет дорого и чужо — и где где-то есть его комната. Я не должна думать про его комнату.

— Отлично. Тогда можете начинать завтра. Занятия каждый день с четырех до семи. Программу долгов и расписание пересдач я пришлю вам вечером.

Она протягивает мне конверт. Заглядываю внутрь — там пятьдесят тысяч рублей. Наличными.

Я не сразу беру конверт. Он кажется слишком тяжелым для обычного аванса.

— Нам нужно оформить расписку или договор.

— Договор подготовят к завтрашнему дню.

— Тогда деньги лучше оставить у вас до подписания.

Елена Петровна смотрит на меня с новым выражением. Кажется, ожидала, что я схвачу конверт и поблагодарю судьбу.

— Они вам нужны, — произносит она.

Не спрашивает. Знает.

— Очень. Но я не хочу потом услышать, что должна вашей семье что-то, чего не было в условиях.

Она медленно кивает и все-таки кладет конверт передо мной.

— Правильно. С Данилой всегда требуйте, чтобы условия были названы вслух. Иначе он придумает их за вас.

Под её взглядом мне жарко. Достаю блокнот, записываю сумму и условия аванса. Мы обе подписываем лист; я фотографирую его, оставляю ей оригинал. Только после этого беру конверт. Завтра прочитаю весь договор.

Щёки горят. Конверт в пальцах — мамина операция и цена за то, что я снова войду к нему в комнату. Хочется отдать всё обратно. Хочется завтра прийти раньше шести.

— Аванс, — уточняет она, убирая лист. — Остальное получите после экзаменов.

Пятьдесят тысяч. Аванс, который ещё нужно отработать. Бумага конверта шуршит под пальцами, и этот тихий звук заглушает всё остальное. Я разжимаю руку: на краю уже залом. Только бы сейчас не выдать, насколько меня трясёт.

— Спасибо, — выговариваю с трудом. Во рту сухо, язык цепляется за нёбо.

— Не благодарите раньше времени. Возможно, через неделю вы проклянете тот день, когда согласились.

— А где сейчас Данила? Может, поговорим?

Вопрос вылетает слишком быстро. Голос садится. Я хочу увидеть его сегодня. Хочу проверить, остался ли шрам, тот же ли рот, не выдумал ли я за два года человека, которого до сих пор хочется коснуться.

— Его нет дома. Встретитесь завтра.

В автобусе держу сумку на коленях и никому не даю поставить рядом пакет. Пятьдесят тысяч. Всё время тянет расстегнуть молнию, проверить конверт, но здесь нельзя. Прижимаю его через ткань. На операцию пока не хватает, зато теперь есть с чего начать. Только бы мама дождалась.

За окном фонари. В стекле — моё лицо и поверх него память: его колено, его смех, его «не вздумай исчезнуть». Платье трётся о бёдра на каждой кочке. Я думаю не про договор. Думаю, как он посмотрит на это платье завтра.

Дома мама уже спит. Прячу конверт под матрас, сажусь к ноутбуку: завтра надо как-то разговаривать с Данилой. На странице семейного фонда нахожу новые фотографии. Высокий, тёмные волосы; смотрит поверх людей с таким лицом, будто ему все должны. Таким я видела его в универе. Редко попадался на общих лекциях, а когда замечал меня, отворачивался.

Тогда отворачивался — а у меня всё равно сжималось под рёбрами. Смотрела на его профиль и вспоминала, как когда-то имела право трогать. Как поправляла ему воротник перед школьной съёмкой. Как пальцы знали его шею.