Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 34 – Ольга Вереск

Ровно в семь закрываю папку.

У двери Данила достает деньги.

— Купи Ольге Викторовне фруктов. Или что ей нужно.

Купюры остаются между нами.

— Это за что?

— Ни за что. Просто возьми.

— Сегодня я уже слышала про благодарность.

Он резко опускает руку.

— Не все связано с тобой.

— Тогда переведи ей сам. Номер ты можешь спросить. И объясни, от кого.

Он убирает деньги. Я беру сумку, но он заступает дорогу.

— Андрею я бы не позволил тебя тронуть.

Смотрю на его руку. Губы снова жжет, желудок скручивается. Данила замечает, прячет пальцы в кулак.

Та самая рука. Костяшки, которые я целовала при них. Смотрю и вспоминаю тепло кожи. Смотрю и хочу ударить. Смотрю и хочу, чтобы он взял меня за затылок и поцеловал уже нормально — без зрителей, без снимка, без цены. От этой мысли тошнит сильнее, чем от ковра.

— А тебе кто позволил? — спрашиваю я.

Он молчит. Впервые не находит ответа сразу. Я обхожу его и открываю дверь.

Плечом задеваю его грудь. Снова сердце. Снова жар. Не останавливаюсь.

— Завтра в четыре, — говорит он мне в спину. — И без твоих спектаклей.

На улице набираю Лену. Не могу говорить, только дышу в трубку. Она не торопит. Спрашивает, где я, и остается на линии, пока не приезжает автобус.

— Он отдал? — наконец спрашивает.

— Да.

— Что случилось?

Я смотрю на людей у остановки. Мужчина поправляет ребенку шапку, девушка листает афишу. Говорить рядом с ними невозможно.

Губы ещё горят. Если скажу «поцеловала его руку» — Лена услышит всё остальное, чего я не произнесу.

— Завтра расскажу. Когда выйду из дома, — отвечаю, отвернувшись от людей.

— Можешь сегодня ко мне приехать.

— Мама ждет.

Лена выдыхает. Готовлюсь услышать, что сама виновата, раз продолжаю ходить в этот дом. Куратор предупреждала сохранять сообщения. А я даже телефон не включила, когда нужно было.

— Я утром тебя у остановки встречу, — говорит она. — Вместе пойдем.

Закрываю глаза. Я уже не умею нормально попросить остаться со мной. Только молчу в трубку и надеюсь, что Лена поймет.

— Хорошо, — отвечаю наконец. — Встреть, пожалуйста.

Она повторяет время автобуса, как обычную договорённость. До дома держу телефон на коленях, экран не гашу.

Дома мама разбирает яблоки. Одно испортилось, и она вырезает темный бок маленьким ножом.

— Соседка столько принесла, нам не съесть. Возьми завтра ребятам.

Я ставлю сумку на стул. Отворачиваюсь, чтобы снять пальто.

— Хорошо, мам.

Сажусь к ней на кровать. Мама рассказывает сериал, путает героев, сама над собой смеётся. Я тоже улыбаюсь. Она уже закончила, а я всё не выпускаю её руку; приходится сделать вид, что рассматриваю ногти.

Перед сном приходит сообщение Елены Петровны: «Реквизиты получила. Завтра утром переведу».

Показываю маме. Она читает дважды, выдыхает.

— Вот видишь. Понемногу справимся.

У себя вынимаю фотографию из сумки. Улыбка мамы расплывается. В висках бьет тот смех, губы тянет тереть до крови. Прячу снимок под белье.

Телефон загорается. Пишет Данила.

«Не забудь завтра задачи. Третью я решил».

Под сообщением фотография тетради. В углу стола стоит нетронутая чашка, рядом мои позавчерашние монеты за чай.

Я увеличиваю снимок. Долго смотрю на эти монеты.

Потом выключаю телефон, не отвечая.

Умываюсь. Холодная вода не снимает вкус его кожи с губ. Ложиться в узкую кровать и думать о пальцах — предательство. Думаю всё равно.