Книга Жестокий мажор, ненавижу!, страница 85 – Ольга Вереск

Данила делает шаг назад.

— Я уйду.

И вот теперь я должна позволить.

Он бережёт запястье, застёгивая куртку. Вспоминаю его здесь после отцовских побоев. Уже открываю рот, хотя знаю: лучше отпустить.

Нет. Сейчас не тогда.

— Подожди.

Он замирает.

Я снимаю цепочку. Отступаю, пропуская его, и сразу говорю:

— Куртку оставь здесь. Пройдём на кухню.

Он разувается молча. Я закрываю дверь сама. Ключ оставляю в замке, телефон не выпускаю из руки.

Когда он проходит мимо, пахнет дождём и холодом. Плечо задевает мой рукав. Я сглатываю. Соски отзываются на сквозняк и на него сразу — глупо, явно под тонкой футболкой. Скрещиваю руки на груди.

Данила садится на стул, на котором сидит мама. Прошу пересесть. Он встаёт без вопроса, и почему-то именно это едва не доводит меня до слёз.

Мамина кружка сушится возле раковины. Я помыла её ещё до операции и с тех пор не убирала в шкаф. Будто мама просто вышла и скоро вернётся допивать чай.

— Как она? — спрашивает Данила.

— Вчера ходила по палате. Немного.

— Хорошо.

Киваю. Не благодарю снова. Мы уже говорили об этом.

Он смотрит на стол. Здесь лежит распечатанное письмо преподавательнице, которое я собиралась перечитать утром. Отправила вечером, получила ответ: работу разрешили переписать в понедельник.

Я накрываю лист тетрадью.

— Из-за сегодняшнего? — спрашивает он.

— Из-за вчерашнего. Уже пятница.

Три двенадцать.

— Я не смогла написать самостоятельную. Смотрела на задание и ничего не понимала.

Данила опускает голову.

— Не надо так делать.

— Как?

— Сидеть так, будто теперь я должна тебя утешать.

Он выпрямляется, наши колени почти касаются. Я отдёргиваю ногу, бьюсь о ножку стола. Зажмуриваюсь. Уйди уже, хватит. Поднимаю глаза — он смотрит на дверь, и у меня обрывается внутри. Только не уходи. Чёрт, как же достало.

От почти-касания коленей вниз по бедру проходит жар. Я сильнее прижимаю ноги друг к другу. Он это, кажется, видит. Не комментирует.

Я наливаю себе воду. Ему не предлагаю, потом всё-таки достаю второй стакан и ставлю на стол слишком резко, так что вода плещет на край.

— Ты знаешь, что они оставили мне на парте?

Он качает головой.

Тогда рассказываю: монеты, надпись, Маринин телефон, который она не убрала вовремя. На него не смотрю. Если посмотрю, опять начну подбирать слова так, чтобы не звучало жалко.

— Я стояла и боялась взять этот стаканчик. Понимаешь? Обычный стаканчик, Данила. Чтобы из этого опять не сделали смешное видео.

Он закрывает глаза.

— Утром у автомата Андрей спрашивал, поменялся ли прайс. Вечером уже решил, что может держать мою сумку. А между этим я ездила к маме, и она просила, чтобы я училась спокойно.

Голос ломается на середине, и я злюсь на себя за это, но договариваю.

— Ты сегодня вернёшься домой к родителям и расскажешь свою версию. А я пойду мимо тех же людей.

— Я рассказал маме, — говорит он и сцепляет руки между коленями.

— Что именно?

— Что жалоба на меня. Что связана с тобой. Остальное скажу, когда они прилетят.

— И после этого ты решил, что тебе сюда можно?

— Нет.

— Но приехал.

Он смотрит прямо, почти не моргая, и в этом взгляде есть жадность — не к телу пока, к тому, чтобы я смягчилась.

— Хотел, чтобы ты посмотрела на меня по-другому. Хоть ненадолго.

Вот оно. Плечи сведены, глаза красные. Ему плохо. Мне — держать ладонь на краю стола, чтобы не протянуть руку.