Книга Горькая рябина, страница 121 – Василий Оглоблин

— Вы и сейчас утверждаете, что некто Бунин – великий русский писатель?

— Да, Иван Алексеевич Бунин – великий русский писатель. Никто так как он не знает душу русского человека и русскую народную жизнь, и никто пока не превзошел его по красоте, силе и выразительности художественного языка. Это скажет любой образованный и здравомыслящий человек.

— Любопытно, любопытно. Кого же вы еще относите к великим русским писателям?

— Это что – экзамен? А все экзамены сдала на отлично и окончила среднюю школу с золотой медалью.

— Суд интересует ваше отношение к этому не имеющему прямого отношения к делу вопроса.

— В русской литературе много великих писателей. К ним я отношу всех, в чьих произведениях нет фальши, нет лжи. Чехов, например, Бунин, Есенин. Литература имеет одно хитроумное свойство – она сопротивляется неправде. В поэзии я, например, могу очень легко отличить истинного поэта от сочинителя, рифмоплета.

— Любопытно, любопытно, – генерал оживился, даже откинулся на спинку стула, – у вас и до встречи с мужем были такие же взгляды? В школе, думаю, вас учили иному? Вы еще слишком молоды, чтобы иметь такие глубокие суждения о литературе. Мысли слишком глубокие для нашего возраста.

— Да и до встречи я уже умела отличить живую розу от искусственной. Но за короткую жизнь с мужем я узнала больше, чем за все годы учебы в советской средней школе. Муж был умным и энциклопедически образованным человеком. Эрудит.

— С вами интересно беседовать, хотя вы ни в чем не признаете себя виновной.

— Я не отрицаю своей вины. Но моя вина только в том, что я страстно, на всю жизнь полюбила человека, подобного какому уже никогда больше не встречу. Но в этом виновато сердце. Любовь – божий дар.

— Вы верите в бога?

— Да, я верующая православная христианка.

— Да, да, я и забыл. Атеистка не будет венчаться в церкви. Н-да. Может быть вы сейчас раскаиваетесь в содеянном? – вопросительно посмотрел на нее генерал, играя очками в роговой оправе, – это может смягчить наказание.

— Нет, нет! Я ни о чем не сожалею и ни в чем не раскаиваюсь и не раскаюсь до конца моих дней, я любила, люблю и буду любить его что бы со мною ни случилось.

— Садитесь.

Генерал пошептался с судьей слева, с судье справа. Они помотали головами как лошади, когда их донимают пауты, что означало, что у них вопросов к подсудимой нет.

— Предоставляю вам, подсудимая Калиновская последнее слово.

Марина быстро встала.

— Мне, нечего сказать. Я уже все сказала. Судите, воля ваша.

И медленно опустилась на скамью, конвоир справа даже придержал ее легонько за локоть.

— Суд удаляется на совещание для вынесения приговора.

Марина посмотрела на круглые часы на стене. Было без десяти минут восемь. За окнами было уже черно. Доносились глухие шумы вечерней Москвы, столицы огромного государства, большого города, который она мечтала в своих девичьих мечтах увидеть и который так и не увидела и уже никогда не увидит, хотя прожила в нем уже почти полгода.

"Сколько пересидело на этой скамье людей, – думала она, гладя рукой отполированную доску скамьи, – всяких, виновных и безвинных, молодых и старых, добрых и злых, умных и глупых, сколько ушло с этой скамьи в подвалы, где оборвалась их жизнь, сколько замуровано в одиночные камеры на многие годы, сколько ушло на каторгу. Сотни тысяч, миллионы. И последнее, что они видели были эти круглые часы на стене, неумолимо отстукивающие минуты и часы быстро текущего времени. И вот теперь она, недавняя девочка в розовом платьице, восторженно и радостно восклицавшая "Христос воскресе!" "Воистину воскресе." в сельской церкви в ту незабвенную пасхальную ночь. Страшно жить на свете. А они глупцы. Не знают слова апостола Павла: " Тем же судом, каким судишь другого, осуждаешь себя". Отреклись от Бога, продали душу сатане, теперь возжелали распять Любовь. Несчастные, не ведают, что творят, не думая о возмездии. А оно придет. Непременно придет. Если жизнь не накажет, то накажет Бог. Сеявшие зло пожинают его…".