Онлайн книга «Горькая рябина»
|
Вышедших из трюма женщин построили, пересчитали и погнали в гору. Умерших из трюма не вынесли. По спине Марины пробежал озноб. Огнем обожгла мысль: "Они остались в трюме. Их никто не будет хоронить. На обратном пути их выбросят в море на съедение рыбам". Марина оглянулась на пароход, покачала головой и стала в строй рядом с Ольгой Белолик, поеживаясь от леденящего ветра. Невеселая открывалась взору картина: грохот разбивающихся о берег свинцовых залов, угрюмые фиолетовые сопки, задувающие в сердце сквозняки, каменистая земля под ногами и хмурое злое небо над головой. "Вот тут, в рабстве, в непосильном труде, в лишениях и унижениях пройдет моя молодость, пройдут мои лучшие зрелые годы, если даст Бог выжить, – думала Марина, окидывая взором суровую неприветливую землю, – тут и похороню себя. Стоило ради этого родиться, бегать в школу, зубрить геометрию и физику, мечтать лунными ночами, сидя у оконца в светлице, танцевать в белом платье на школьном выпускном балу? Какая-то злая шутка…" — Подтянись! — Шире шаг, милашки! И бахилы шлепали быстрее, поднимая облака серой золистой пыли. — Проспект Сталина, – вслух прочитала Ольга табличку на первом длинном и плоском как днепровская баржа с осевшей и прогнувшейся посредине крышей бараке, – оце мени дюже подобаеться, шо правда то правда. Прошпект товарища Сталина. Ох-хо-хонюшки… Уморили… И захохотала звонко и раскатисто. Глава IV Древний белорусский городок Гродно, много повидавний за овов почти тысячелетнюю историю опустошительных вражеских нашествий, пожаров и разора такого вавилонского столпотворения еще не видел. В огромный проверочно-фильтрационный лагерь эшелон за эшелоном прибывали репатриированные. От железнодорожной станции лагери текли толпы разношерстного люда, заполняя дремотно-тихие улочки с приплюснутыми к земле побуревшими от дождей хатама, палисадниками и сиротливо оголенными садиками. По бесцветному небу низко плыли, наседая друг на друга, грязно-бурые тучи. Мрачный Неман сердито катил холодные свинцовые волны. Убогим и сиротливым показался Лизе после солнечного Магдебурга этот разоренный войной город. Не оказалось и квартиры для майора и его молодой жены. С большим трудом оняли у добрых и ветхих старичков комнатку шесть метров с одним подслеповатым оконцем с видом на соседкую клуню с общипанной и ржавой соломенной крышей и повисшими на одной петле воротами. Ворота по ночам въедливо и ржаво скрапели, не давая спать. Лизе чудилось, что кто-то стонет жалобно и обреченно. Не было ни фляги со спиртом, ни погреба с рейнским и зоненкюсте, на свежих судаков из Недлиц, на Ииных пирогов и бифштексов. И сама Ия со своими философскими наставлениями прозябает где-то в казарме на нарах и черпаке каши из бронебойки и ждет отправки на берега Рижского залива. Паек был скудным и жили почти впроголодь. Но стояли под узкой железной койкой четыре чемодана, и майор почти не ощущал такого резкого извила в своей жизн все было временным, главным оставалось то, что он богат. И Радченко решил, как можно побыстрее отправить жену с чемоданами в Хорол к матери. И не откладывая дела, сообщил о своем решении жене. Вечером посла утомительного дня допросов и писания протоколов, лежа не раздеваясь на железной скрипучей койке, Николай сказал тоном, не допускающим возражений. |