Книга Горькая рябина, страница 163 – Василий Оглоблин

— Доброе утро, бабуся! Что тебе помочь?

— А нечего помогать, умывайся, будем снидать да бабуся побежит в поле, на работу.

В день с утра наливался горячим зноем. В широко распахнутом небе ни хмаринки, ни облачка. Земля сомлело притихла. Ни легкого дуновения ветерка, ни шороха листьев в кронах, ни птичьего щебета. Тишина. Проводив свою бабусю в поле, на прополку, Кастусь, минуту поразмыслив, взял серп, лантух и отправился в бор нажать кроликам свежей травки. Еще накануне он облюбовал небольшую лужайку с сочной зеленой травой. Любознательного и обладающего редким даром всему удивляться в бор его тянула неодолимая сила. В бору было столько таинственного и загадочного, и он ежедневно убегал туда на часик-два, ходил, разглядывая муравейники, дупла в старых деревьях, чьи-то таинственные норы, подолгу наблюдал за дятлом, любовался прыгающей с ветки на ветку белкой с пушистым хвостом.

Кастусь уже накал больше половины лантуха, когда заслышал дробный стук копыт. Распрямился и увидел, что по лесной дороге с кордона ехал на вороном жеребчике уже знакомый ему большой начальник. Завидев на зеленой луговинке жавшего траву хлопца, квадратный дядька в соломенном брыле попридержал вороного.

— Здорово, хлопчик.

— Здравствуйте, – ответил Кастусь, подняв руку с серпом ко лбу, как это делают все жнецы.

— Травку косишь?

— Эге ж, травку. Только не кошу, а жну. Косят косой, а у меня серп.

— Бачь, який розумный, – удивился Охрим Нефедович, – а и то правда, жнешь, а не косишь. А для чего тебе трава понадобилась?

— Кроликам.

— Кроликов держишь?

— Держим. Десяток.

— А ведь траву ни косить, ни жать нельзя. Запрещено.

— Это почему? – удивился Кастусь. – Кто мог запретить?

— Потому, что трава казенная. Государственная.

— И вовсе она не государственная. Трава божья.

— Божья? Это кто тебе сказал?

— Бабуся.

— Откуда взяла твоя бабуся, что трава божья? Я этого ни в одном законе не читал. Она что у тебя верующая?

— Да, верующая.

— А ты?

— И я верующий.

— Ты бачь. И перекреститься можешь?

— Могу.

— А ну, перекрестись.

Кастусь перекрестился.

— И в церковь ходишь?

— А где она церковь-то? Далеко. Аж в Думанцах.

— Откуда ты знаешь, что в Думанцах? Разве был?

— Был. На пасху.

— Ты гляди, что в районе робится, в церковь люди ходят, шкуру спущу с отдела пропаганды. Что и молитвы знаешь?

— Знаю.

— А ну, прочитай молитву. А я послухаю.

Кастусь зажмурил глаза и затянул речитативом:

— Отче наш, иже еси на небесах, да святится имя твое, да приидет царствие твое да будет воля твоя на земли и на небеси. Хлеб наш насущный даждь нам днесь и остави нам грехи наша…

— Годи, годи. А твою бабусю як звуть? Катериной?

— Катериной.

— Хата пид самым лисом?

— Так. Под самым лесом. Вон наша хата.

— А тебя зовут Кастусем?

— Так. Кастусем. А я вас помню, вы у нас были. Я не вас запомнил, а жеребчика вашего, красивый конек.

— Ну, спасибо на добром слове, меня не запомнил, а жеребчика. Жеребчик красивый. Ну раз ты Кастусь, Катеринин внук, получай от дяди гостинца.

Он достал из кармана бумажник, вытянул двумя пальцами рубль и протянул его Кастусю.

— Дерки. Купишь себе в крамнице конфет.

— Я не возьму. Бабуся мне всегда говорит, чтобы я никогда ничего чужого не брал.

— Чудак человек. Ведь то твоя бабуся имела в виду, чтобы ты не воровал. Ты же не воруешь, а тебе дают.