Книга Горькая рябина, страница 172 – Василий Оглоблин

Каторжная Колыма погрузилась в глубокий траур. Повсюду появились потреты в траурных рамах и флаги с траурными лентами. Стонали и рыдали нарывные траурные мелодии. Вспомнили Моцарта и Баха, Бетховена и Рахманинова, Глинку и Вивальди. И Марине показалось, что это оплакивают не Сталина, а Ольгу Белолик, съеденную колымскими волками и миллионы, десятки миллионов расстрелянных, и замученных по воле умершего тирана и палача всех времен и пародов.

Марине перевалило за тридцать и пошел десятый год ее мытарств по тюрьмам, этапам и лагерям. Попав в колымский лагерь Эльген, она побывала почти во всех его филиалах, была и в Сударе, и в Теплой Долине, в Мылге и на прииске Штурмовом. Летом кормила таежный гнус – комаров и мошек, паутов, оводов и слепней на драге, зимой валила лес на обжигающем и спирающем дыхание колымском морозе, со слезами на глазах и болью в сердце вспоминала ласковое солнце милой Украины и веселые, жартивливые, совсем не холодные январские и февральские метелицы. Правда, она могла бы с первых же дней облегчить свое существование, свою участь. От предложений пойти работать на пищеблок, в столовую, где тепло и сытно, либо на склады, банно-прачечный комбинат, либо иное теплое место не было отбоя, но она категорически отвергала эти "добрые" услуги, предпочитая им голод, холод и тяжелые общие работы. Она знала, что за легкую работу плата на Колыме была одна – торговать своей молодостью, красотой и телом. На это пойти она не могла. Лучше смерть. И она несколько раз была почти в ее холодных объятиях и не погибла только потому, что и на Колыме к ее великому удивлению, было много добрых, сострадательных и бескорыстных людей и была как нигде велика сила лагерного братства. В людях, попавших в не человеческие условия существования, просыпался, как это ни странно, человек с его изначальным, данным самой природой инстинктом самосохранения, просыпались евангельская любовь к ближнему, сострадание и милосердие. Марина убедилась в полной правоте запавших в душу слов святого апостола Павла, впервые услышанных на нарах Курганской тюрьмы из уст замечательной русской женщины Авдотьи Яковлевны, осужденной за веру: "Любовь долго терпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине, все покрывает, всему верит, все переносит…"

Переломным для Марины стал сорок девятый год, когда она на грани гибели попала в поле зрения профессора Шафранского. Он не только спас ее от смерти, но пробудил в ней угасающую веру в людей, жажду жизни и деятельности. Она с присущей ей страстью и энергией принялась под руководством профессора за самообразование и жизнь для нее обрела смысл. Теперь книга, учебник, справочники стали ее постоянными спутниками особенно в ночные дежурства и все узнанное, изученное тут же закреплялось богатой практикой. С преступным миром, с уголовниками она почти не соприкасалась, видела этот мир на расстоянии. И в больнице, и в бараке, где она жила, большинство было из этого уголовного мира, но в зоне они были, как правило, смирненькими как овечки. В мужской зоне время от времени вспыхивала поножовщина, но она жестоко подавлялась.

Внешне Марина почти не изменилась. Не постарела, не поседела. Ее яркая красота не поблекла, только как-то потускнела, как тускнеет со временем медальон из червоного золота, оставаясь по-прежнему золотом. Взгляд ее стал печально-строгим, да и вся она приняла строгое выражение. Строгим стало все: каждое движение головы, ее величавая походка, каждый, взгляд, каждое сказанное слово.