Книга Горькая рябина, страница 174 – Василий Оглоблин

— Х-м-м, нельзя, сестрица. Если бы мы были наедине. Здесь много ушей.

— Ну, самое, самое безобидное. О любви.

— О любви можно. Слушайте.

И Борис прочитал почти шепотом.

В любви мы часто так несовершенны,

Не ангел правит чувствами, а бес.

На женщину не смотрим так блаженно,

Как на подарок, посланный с небес.

А у любви большой отвесны стены

И высока она как Эверест.

Любовь имеет жертвенный оттенок -

Через него просвечивает крест.

Марина задумалась. Спросила тихо.

— Неужели большая любовь всегда трагична?

— Да, сестричка, почти всегда.

— Счастливый вы, Боря, человек, поэт, вестник божий.

Борис грустно улыбнулся.

— Нет, милая сестричка, Поэты не бывают счастливыми. У вестников божьих трагичные судьбы. Я не знаю ни одного счастливого русского поэта. Их убивают на дуэли, их вешают, их расстреливают, они п дыхают с голода, их гноят на каторге. Счастливыми бывают не поэты, а сочинители-графоманы, рифмоплеты. Эти умеют лгать, приспосабливаться, пресмыкаться, торговать своей совестью, эти, хмельные от славы и увенчанные наградами и почестями, действительно счастливые. Только это не поэты. Есть у меня об этом четыре строки.

Лауреатами поэты не бывают.

Удел поэтов – пить смертельный яд.

Поэтов чаще просто убивают

Или годами медленно гноят.

А мой путь краток. Поэты все немного пророки. И я знаю, что мой путь оборвется здесь, на Колыме. И никто даже знать не будет, где гниют мои кости. И стихи мои умрут вместе со мной. А вы говорите счастливый.

Он горько усмехнулся и устало закрыл глаза. Марина посидела еще минуту, вздохнула и тихо, на цыпочках вышла из палаты, думая:

"Это самое страшное наказание, какое можно придумать для поэта: когда твои творения, откровения твоего сердца умирают вместе с тобой"

День клонился к вечеру. Но этому дню суждено было стать самым памятным днем в длинной череде лагерных дней, серых и мрачных как колымское небо, похожих как лагерная форма один на другой. Столько вестей! Столько неожиданных встреч! Страшная гибель Ольги, смерть Сталина, искренний и душевный разговор с поэтом о трагичности большой любви и совсем неожиданная, потрясшая Марину встреча с другом юности впоследствии ставшем ее предателем и убийцей ее любимого мужа. Многовато для одного дня. Услышанные стихи о жертвенности любви она запомнила с первого раза и придя на пост сразу же записала их в свою тетрадку. После обеда в больницу пришел начальник охраны, принес большой портрет Лаврентия Берии в грубой наскоро сколоченной раме и водрузил его на самом видном месте. Александр Леопольдович скептически улыбнулся.

— Что, гражданин начальник, смена власти?

— Пока по неофициальным данным преемником покойного вокля народов назначен Берия. Наш мужик. Вдоску свойский. Уголовники, бестии, ждут от него воли. Повесил в бараках портреты, а они, урки отпетые, чуть не молятся на него. Спаситель.

И посмотрев на портрет слева, справа, ровно ли повесил, торжественно удалился, бросив от порога.

— Прошу любить и жаловать.

А у самого, судя по унылому и пришибленному лицу кошки на душе скребут: "А если не он? Если ошиблись?"

— Шуты несчастные, – выругался незло профессор и сплюнул, чего никогда раньше за ним не замечалось.

Перед сдачей дежурства Марина заглянула в тринадцатую. Борис Влацимирович Полищук лежал на левом боку и ковырял пальцем стенку. На звук шагов быстро оглянулся.