Книга Горькая рябина, страница 177 – Василий Оглоблин

Александр Леопольдович подошел к окну, встал рядом.

— Наблюдаете вавилонское столпотворение? Вот уж погуляет кобылка на радостях, потешит душеньку свою поганую. Не завидуйте, Марина Николаевна. Нечему завидовать. Они скоро опять все будут здесь.

— Какая несправедливость! Ужасно!

— А вы что, хотели дождаться от большевиков справедливости? Наивное ожидание.

И действительно, скоро в зону стали просачиваться слухи о шалостях на дорогах, в Ягодном, Магадане и в поселках начались грабежи, разбойные нападения и убийства. Командование Севлага поспешило выдворить с Колымы всех амнистированных на Большую Землю. Велика Россия, велик Союз, растекутся, рассосутся по далям и весям, чтобы через малое время опять собраться на Колыме, ставшей для большинства отпетых урок родной землей, где живется "без нужды и без горя".

Амнистия прошла. Ждать было нечего. Надо было "домолачивать" свой срок. И потекли день за днем, неделя за неделей, месяц за месяцем. Жизненное пространство у Марины было очень коротким: барак – больница, больница – барак. Двести шагов – не более. Но мир ее души был необыкновенно велик. В ее душе жил Бог. От повседневного общения с Богом ее посещает просветление, отступают уныние и безысходность. И радуется душа всему: солнечному лучу и дождевым потокам, кратковременному, но пышно рассветшему колымскому цветку, радуется тому, что где-то растет ее сын и тому, что каждый день она делает добро людям и никому не делает зла. Мир ее души живет, обогащается. Страдания просветляют ее, делают чище. Что ей зона, что ей вышки, что ей звериные оскалы охранников? Душу не заточишь в зону.

Сдав Нелли Васильевне дежурство, она по обыкновению еще часа два проводила в лаборатории, где колдовала над пробирками. Крупнейшими медицинскими светилами под руководством профессора Шафранского в лагерных условиях шли неутомимые поиски, были открыты и применены для лечения острых форм туберкулеза такие эффективные препараты как паск еще задолго до их открытия в медицинских научно-исследовательских институтах. Ведь в лагерной лаборатории искали и находили не ради сталинских премий, а по велению души и сердце ради спасения людей. Безвестными остались эти подвижники, как повелось на Руси, и только спасенные ими люди рассказывают легенды о них и проносят их светлый образ до смертного часа. Ежедневное общение с такими людьми было праздником для души Марины и скрашивало ее однообразную жизнь.

В средине июня выписали Бориса Полищука с рекомендацией профессора – использовать как перенесшего тяжелую операцию на легких работах. А где на Колыме легкие работы? А если и есть, то не для поэтов и инакомыслящих, а для уголовников. Эти не так опасны. Прощание было коротким и горьким. Профессор попросил поберечься, не охлаждать организм, получше питаться, не курить и не пить ничего спиртного. Борис улыбнулся одними губами, выдавил:

— Постараюсь, доктор. Спасибо вам за все.

Марине он протянул тонкую ученическую тетрадку и глядя куда-то поверх ее головы, сказал дрогнувшим голосом.

— Возьмите, Марина Николаевна, на память. Это – стихи, посвященные вам.

Круто повернулся и зашагал, ни разу не оглянувшись, к воротам, где уже подкидал конвой и стояла группа съежавшихся зэков.

По слухам, долетевшим до Марины попал он на прииск Золотистый на подземные работы. И Марина предчувствовала, что ушел он на гибель, что долго он не протянет, вместо "получше питайся" будет голод, Каменная пыль, сырость и подземные сквозняки быстро сведут на нет все усилия профессора Шафранского продлить жизнь этому талантливому и благородному человеку, этому большому ребенку. И предчувствия скоро сбылись. Больной с переломом ноги из Золотистого рассказал Марине, что Борис Полищук работал с ним в одной смене, жил в одном бараке и умер месяц назад на работе, в забое – хлынула горлом кровь и погас он как свеча, на которую дунула струя ветра. В лагерях склонны к образным романтическим сравнениям.