Книга Горькая рябина, страница 186 – Василий Оглоблин

Так покидают земную жизнь только праведники и много страдавшие люди. Сердце словно маятник на стенных часах остановилось на полувзлете, не в силах сделать еще один взмах вверх.

Утром соседка Оксана, управляясь по хозяйству, несла кабанчику чугун с толченой картошкой, притрушенной отрубями, шлепая мужними кирзачами по воде, оступилась в луже посредине двора, бухнула чугун на землю, выругалась незло.

— А щоб тоби…

И распрямившись, взглянула на хату Катерины, не видела ли соседка ее, растяпу. Из дымаря не курился дымок.

"Це на титку Катерину не похоже. Досвиту стае, уж не занедужила ли?" – подумала мимоходом, ухватила чугун и понесла в сарай. Управившись по хозяйству, вышла на крыльцо. Дымка не было. "Сходи, наведайся, – подсказал Оксане чей-то голос, – ладно ли с теткой Катериной". Побежала. Дверь была не закрыта. В селе не имеют привычки запирать на ночь двери. Зашла в хату. Огляделась.

— Титко Катерина! – гукнула громко.

Никто не ответил.

Прошла в хату. Катерина лежала на лежанке на спине, левая рука свисала, чуть-чуть не касаясь пола. Стеклянный неживой взгляд, чуть прищурись был устремлен в потолок, на матицу.

— Ой, лышенько! – вскрикнула Оксана и бегом домой.

— Васылю, титка Катерина померли.

И накинув на голову теплую хустку, побежала оповещать жинок своей ланки, в которой работала и Катерина.

Через полчаса хата была полна женщин. Всплакнув и повздыхав, все принялись деловито и привычно собирать Катерину в последний путь, путь дальний и неведомый, а Васыль повел делать домовину и крест. А когда погружалось в черную хмару слепнущее солнце Катерина уже лежала в новом, пахнущем сосновой смолкой гробу, на скрещенных на груди руках теплилась желтым язычком воткнутая между пальцев восковая свечка. Лицо покойной было торжественно-спокойным и по-молодому красивым, таким же чернобровым и смуглявым, каким оно было пятнадцать лет назад, когда она появилась с маленьким внуком в Бересклетовке. Старуха Одарка, откашлившись, начала читать Псалтырь.

Хоронили Катерину накануне светлого праздника. Нарядный и веселый в летнюю пору погост на солнечном взлобочке, окруженный царственными раинами и древними кленами в эту ненастную предзимнюю погоду был хмурым и неприветливым. Деревья стояли нахохленными и черными, с мокрых веток капали словно слезы крупные мутные капли. Черными были и набухшие влагой кресты. Перелетали с ветки на ветку с громким стрекотом взъерошенные галки и вороны.

Плакать по Катерине было некому. Траурная процессия молча и угнетенно добрела по лужам до погоста, гроб донесли на руках, молча опустили в яму, торопливо и как-то виновато закидали мокрой землей и понуро побрели в хату Оксаны на поминки. Помянули покойницу чем Бог послал и добрым словом

— Гарна була жинка, никому не зробила зла.

— А никому.

— А работяща була, усэ у руках горило.

— Уси там будэмо, алэ не разом.

— А вже ж, уси…

— Царство ей небесное.

— Хай земля, хочь и не ридна, а будэ ий пухом.

— А чого ж вона ий не ридна, хиба вона не украинка? Вона ж, балакали, з Полтавы.

— Рокив, мабуть, двадцать прожила у нас?

— Дэ ж двадцать. Меньше. Рокив пятнадцять.

— А здаеться, майже усэ життя з нами жила.

— Так, так, майже ридна була…

Повздыхали, посудачили и разошлись. Борьку угнали в колхозный свинарник, курочек Оксана забрала себе.