Книга Горькая рябина, страница 45 – Василий Оглоблин

Он застонал от боли и к сердцу прихлынула горячая волна крови. Еще тогда, когда он кидал лопату за лопатой мелкий пыльный уголь, когда его желудок с резью стягивало от голода, когда повесили доброго и молчаливого сибиряка Феофиакта, а их на трое суток оставили без пищи, она уже ездила с этим офицером по магазинам и с улыбкой принимала его дорогие подарки, может быть с улыбкой, а может быть платила ему горячими поцелуями и еще кое чем…

От этих мыслей у него кружилась голова, он задыхался и только в бессилии скрежетал зубами.

Ввечеру наведалась кума Катерина.

— Здоровеньки булы. Заглянула на своего крестника посмотреть. Марина видела, как вышли из лагеря, говорит, что страшно смотреть на Колю, двадпатилетний старик, заросший весь, морщинистый, не Коля, а старец восьмидесятилетний, даже походка старческая, шаркающая.

— Ой, не говори, кума, словно с креста снятый. В домовину и то краще кладут, худющий, кости да кожа и в чем только душенька держится.

— Где ж он?

— Спит на печи, отсыпается. Вымыла его в ночвах, покормила, два вареника с капустой съел и на печь отправился.

— Не сплю я, – отозвался с печи Николай и сел, свесив худые ноги.

— Ну, здравствуй, крестник.

— Здравствуйте, тетка Катерина.

— Живой и здоровый?

— Пока живой.

— Это Марина упросила квартиранта нашего спасти тебя от погибели. А он человек добрый, образованный, молодой ученый,

— А кто он, крестная, такой?

— Он-то? А квартирант наш. Большую угловую комнату занимает. В комендатуре служит переводчиком.

— Квартирант и только?

Екатерина Павловна замялась, ответила неохотно.

— За Мариной ухаживает. Вежливо. Серьезно. Подарочки ей разные приносит и привозит.

— Духи?

— Нет, Коленька, не духи. Подороже духов. Шубу песцовую подарил, сапог и туфелек финских целую дюжину, платья дорогие, белье парижское, свитера швейцарские, шапочки и шляпки итальянские.

— Так, ясно. Они не всю Европу ограбили, дарить есть чего. А она?

— И она ума лишилась. Сидит перед вечером у окна, выжидает, не может дождаться. Влюбилась она, Коля, в него как кошка, души в нем не чает. Повесится на шею как дождется и целует, целует.

— Ясно. Марине от меня передайте низкий поклон за то, что из ада кромешного помогла меня вызволить, от смерти неминуемой спасла, ну а с офицером этим благородным и великодушным мы еще встретимся, – он помолчал немного, – в бою. Война-то еще только начинается, еще не развернул свои могучие плечи народ русский, разгром фашистов под Москвой – это только еще цветочки, а ягодки и крупные ягоды впереди. Жаль, память у них короткая, забыли они про Чудское озеро и Александра Невского, про Суворова и Кутузова забыли, про Полтаву и Бородино. Ну да мы напомним. Так поклон Марине. Низкий поклон.

И утянул ноги на печь и скрылся за комином.

— Злой он теперь, кума, уж какой злой. Ты ук не осерчай и ничего офицеру-то про это не сказывай, а то осердится и опять в лагерь заточит, – виновато и просящим тоном говорила Ганна, – прости уж его, еще не в себе он после того, что пережил и видел. А ужасти там, кума, такие, что я чуть не умерла от страху, наглядевшись на все.

— Хоть и немец он, квартирант-то наш, а за добро-то злом не платят. Не по-божески это. Кто за добро платит злом, тот зло в ответ и получает. И в Евангелии от Луки сказано: "Добрый человек из доброго сокровища сердца своего выносит доброе, а злой человек из злого сокровища сердца своего выносит злое, ибо от избытка сердца говорят уста его". Так-то, кума, знать недоброе у крестника моего сердце. Ты почитывай, кума, Евангелие-то, оно худу не научит. Поклон дочке передам, а ему ни гу-гу, только ты скажи Коле, чтобы он, не дай Бог, не сказал что-нибудь оскорбительное ему вслед, он ведь по-русски-то все понимает, да ты и сама слышала.