Книга Горькая рябина, страница 48 – Василий Оглоблин

— Видите ли, отец Василий, я успел в этой прекрасной стране полюбить одну девушку.

— Так это же чудесно. Мы вот с матушкой моей Глафирой уже пятнадцать лет живем душа в душу, в любви и согласии. Кроткая жена – дар Божий. Жизнь быстротечна. И высший дар в жизни, данный Богом – это любовь. И во всяком деле надо верить своему сердцу. Сердце оно не умеет лгать. Полюбили – значит сниспослал вам Господь великий дар. И вам надо обвенчаться? Я не ошибаюсь?

— Да, отец Василий, нам надо срочно обвенчаться.

— Понимаю, понимаю. Жар молодости. Огненная страсть. Кто же наша невеста?

— Девушка. Девятнадцать лет. Хороших родителей. Верующая христианка. Желает только обвенчаться.

— Благородно, благородно. А вы – христианин?

— Да, христианин. Но католик.

Отец Василий Задумался. Его густые черные брови стянулись к переносью, в глазах заметались искорки.

— Это, господин офицер, осложняет дело. Донесется до благочинного, а паче хуже того до епископа, я могу лишиться не только прихода, но и сана.

— А мы все свершим тайно, неприметно, темной ночкой.

— Тайно от кого? От людей? А Бог-то все равно все узнает, от Бога-то не спрячешься.

— Отец Василий, Бог-то для всех один – Иисус Христос.

— Да, но догмы церкви, каноны. Когда вы хотели бы обвенчаться?

— До конца этого года. Можно тридцать первого декабря.

— В новогоднюю ночь?

— Да. Нас будет всего четыре человека, я, невеста и шаферы, от меня мой друг майор Отто фон Ленц, а от нее – ее школьная подруга. Приедем на одной машине, вон на той, на которой приехал я.

— Глафира, душечка, так и с голоду помереть можно.

— Пять минут, батюшка, пять минут, яичница дожаривается.

Вилли измерил взглядом с ног до головы матушку Глафиру, не была она похожа на попадью. В его представлении попадья должна быть, породистой, породной, румяная, белолицая, с тройным подбородком как купчихи у Кустодиева, а эта была щуплая, низенькая ростом как девочка-подросток, с голубенькими глазками, впалыми щечками, маленьким ротиком и губками сердечком. Движения ее были быстрыми и бесшумными, голосок тоненьким, рвущимся. И Вилли представилось как огромный отец Василий, усадив ее на ладонь своей широкой волосатой руки, носит ее, должно быть, как ребенка. С попадьи Вилли перевел взгляд на стол, накрытый белоснежной скатертью, на нем уже свечу поставить было некуда: красные как кровь мочение помидоры, соленые огурчики-корнешоны соседствовали с нарезанным крупными ломтями окороком, домашней колбасой, жареной курицей, селедочкой, балычком. И чего на столе только не было, весь был заставлен закусками и яствами.

"Недурно живет батюшка, – подумал Вилли, – хотя весь доход только от покойников, недурно по военному времени."

А батюшка думал. Волчьи глаза его постепенно теплели и веселели.

— Говорите, под новый год, тридцать первого декабря?

— Да, лучше бы тридцать первого.

— Часов в семь вечера?

— Да, лучше бы часов в шесть, чтобы мы к наступлению нового года были уже дома.

— Борзо, борзо. Все будут уже по хатам сидеть, новый год встречать, а мы той порой и совершим обряд венчания?

— Да.

— Православную обвенчаем с католиком?

— Да.

— Ладно. Возьму грех на душу. Только грех-то будет дороже стоить, – и опять в глазах сверкнули колючие искры, – обвенчаем по повышенному тарифу, так сказать.