Книга Горькая рябина, страница 49 – Василий Оглоблин

— Об этом и говорить не будем, сколько скажете, столько и получите в любой валюте, пожелаете русскими рублями – пожалуйста, пожелаете немецкими марками – извольте марками.

— Желательно вашими марками.

— Да, наши деньги надежнее.

— В церкви только холодно. Дровишек бы раздобыть.

— Пришлю и дровишек. Машину.

— Век буду Бога молить за милость такую. Душечка, пора бы уже и перекусить. И если можно, то для верности и задаточек бы. Дело необычное. Для меня опасное.

— Сколько?

— Сколько пожелаете.

Вилли достал бумажник, положил перед попом пять сторублевок.

— Благородного человека сразу видно, – засверкали у батюшки глаза, не даром же и "фон", это по-нашему, по-старому князь или граф, наше сиятельство. Благодарствую, ваше сиятельство, все в лучшем виде обкрутим, и комар носа не подточит.

— Прошу к столу, – низко поклонилась попадья.

— Прошу, ваше сиятельство, отведать пищи нашей скромной, – и повернувшись к киоту с иконами, прошептал скороговоркой:

— Очи всех на тя, Господи, уповают, и ты даеши им пищу во благовремении…

Размашисто перекрестился и сел за стол, так, что стул под ним сильно скрипнул.

— Может быть, ваше сиятельство, для начала старокиевской вкусим? Превосходная водка.

— Я не очень большой любитель выпивать и толку в водках совсем не знаю.

— Так, так. Стало-быть вкусим старки. Целебное питиё. Не даром же перед вкушением говорят: будем здоровы.

Он налил в две пузатых рюмки из отпотевшей бутылки старки.

— Ваше здоровье, ваше сиятельство.

— А матушке Глафире?

— Матушка не принимает.

Выпили и принялись за еду.

— Вы, отец Василий, жаловались мне на свою бедность, на плохой доход, а по столу-то не видно, – усмехнулся Вилли, – стол-то у вас боярский.

— Все сам, все сам, вот этими руками. Ленивая рука делает бедным, а рука прилежных обогащает. И коровку содержу и свинок, и птичку разную, индоки, курочки, гуси. Пасеку содержу. Все сам, все сам. Стведайте курочки жареной, матушка у меня мастерица и пожарить, и испечь. Тружусь, ваше сиятельство, тружусь, не только знаю молитвы святые, тропары, кондакикосы, акафисты и псалмы, но знаком и с косой, лопатой, вилами и с землей-матушкой. Тружусь. А трудящийся достоен пропитания.

Все это отец Василии изрек в промежутках между хрустом косточек на его крепких зубах, громким жеванием балычка, высасыванием помидора и вкушением других яств.

От второй рюмки Вилли наотрез отказался.

— Обижаете, ваше сиятельство.

— Не могу, батюшка, у меня еще дорога не близкая, а шофера я не взял, лишний свидетель, сам за рулем.

Отец Василий поморщился, но делать было нечего, хлопнул один и рюмку, и другую, и третью и с отменным аппетитом ел все, что было на столе, Вилли не успевал следить, как опустошались тарелки, мисочки, блюда. Наконец, заметив, что гость уже ничего не ест, а беспокойно поглядывает на окна, где сгущались сумерки, отец Василий, опять скрипнув стулом, поднялся, повернулся лицом к иконам и помолился после вкушения пищи.

— Благодарю Тя, Христе Боже наш, яко насытил еси нас земных твоих благ Прииди к нам и спаси нас.

Отвесил, крестясь, поклон, погладил себя по животу и обратился к Вилли.

— Ну теперь, ваше сиятельство, счастливого вам, пути до конца года. До побачення, як тут кажуть.

И проводил гостя.

— Слава тебе, Господи, а я-то думал… Пуганая ворона и куста боится.