Книга Горькая рябина, страница 86 – Василий Оглоблин

— Здравствуй, Коля. Что скажешь?

Николая густо покраснел и смутился. Перед ним стояла совсем прежняя Марина, ослепительно красивая и притягательная, такая, какой часто снилась ему в Мошногорье в его необыточных снах. Между тем во всем ее облике появилось что-то новое, ему незнакомое, исчезла прежняя девичья угловатость форм и порывистость в движениях, появилась во всем величественность, величавость, мягкость и обтекаемость. Марина была уже женщиной, матерью. Красота ее стала еще ярче, женственнее и обаятельнее. Преодолев первое смущение и растерянность, Николай вспомнил, зачем пришел, злоба и желчь закипели в нем, и он отрубил ломким сухим голосом.

— Зачем пришел? Что скажу? А вот зашел с новым годом поздравить и вручить подарочек.

— Где же он, твой подарок? – усмехнулась Марина.

— Напрасно усмехаетесь, подарок есть, – так же сухо, сквозь зубы сказал Николай и решив не откладывать удара, достал из кармана и протянул Марине ее фотографию, – дорогой подарок.

Марина побледнела, как только что побеленная мелом стена, вырвала у него фотографию, взглянула на надпись на обратной стороне.

— Где ты ее взял?

— В кармане у убитого фашистского офицера, гауптмана.

Марина пронзительно вскрикнула, застонала и как подколенная упала на руки матери, лишившись чувств. Николай повернулся, браво щелкнув каблуками начищенных до блеска новых сапог и шагнул к двери.

— Куда же ты? – вскрикнула Екатерина Павловна, – помоги донести и уложить ее, что ты ей дал, чем ты, негодник, убил ее?

— Очухается.

Марину уложили на диване. Екатерина Павловна засуетилась. Прыснула в лицо дочери холодной водой, откупорила трясущимися руками флакончик с нашатырным спиртом, поднесла к носу, с трудом влила в страдальчески изломанный рот глоток воды.

— Боже мой! Боже мой! – стонала Екатерина Павловна, – что ты, Николай натворил, какой ты жестокий и бессердечный.

— Война идет, тетка Катерина, а она не признает жалости.

— Война, война. Воюи на фронте. Что же ты с бабами воюешь?

Марина очнулась. Порывисто села.

— Он убит? Да говори же! Говори!

— Да, убит.

— Когда это случилось? И где?

— Четырнадцатого декабря. Во время взятия Черкасс.

— Кто его убил? Ты?

— Да, я.

— Ты убил человека, мизинца которого не стоишь. Ты убийца. Уходи! У-хо-ди! И не смей больше переступать порог этого дома. У-хо-ди, мерзавец! Ненавижу тебя! Презираю! Уходи! О, Боже! Мама, а ведь он посмел о какой-то любви лепетать мне, поцеловать меня пытался, а я, дура, еще в кино с ним ходила, в лодке каталась. 0, ужас! Да знаешь ли ты, что такое любовь и способно ли твое злое, всех ненавидящее сердце любить? Истинная любовь всегда жертвенна, а ты эгоист и ничтожество ты никогда не сможешь ничем пожертвовать. Ты любишь только себя. Вон с моих глаз!

Николай повернулся и шагнул к двери, нахлобучив на глаза фуражку.

— Постой! – крикнула Марина. – Постой, не уходи!

В черных глазах ее кипела смола, губы исказила презрительная гримаса.

— Ты его убил в бою?

— Да, в бою за Черкассы, – не моргув глазом соврал Николай.

— Где он похоронен?

Николай криво усмехнулся.

— Я не из похоронной команды, откуда мне знать, где он похоронен.В том бою было много убитых фашистов, весь его батальон был уничтожен. Скидали, наверное, как собак в их же траншею и закидали песком. Там земля песчаная. Это было под Черкассами по мошенской дороге напротив приднепровского села Василица. Если вам нужны еще доказательства, то вот, берите, мне это без надобности. Там денег ихних много.