Книга Горькая рябина, страница 83 – Василий Оглоблин

— Ну полно, полно. Живой, здоровый, чего ж еще. Успокойся.

— Господи, праведный! И не чаяла свидеться. Как же ты? Откуда? Где был? Исчез словно сквозь землю провалился. И два роки ни слуху, ни духу. Хоть бы одну весточку о себе подал…

— Потом, потом. Разговор долгий. И ночь долгая, наговоримся. Отпуск дали на двое суток. Завтра к вечеру быть на месте.

— Иде ж воно, то место?

— Пока в Черкассах, за Днепром.

— И всего одну ноченьку заночуешь?

— Одну, мама. Да не плачь ты, чего плачешь? Вот смешная. Радоваться надо, а ты плачешь. Вот лучше гостинец принимай хлеб, сахар, консервы. И давай будем новый год праздновать.

— Давай, сыночек, давай. Боже и мий, Боже, радость-то какая. То-то прокинулась я у ночи, почудилось мени, будто ты покликал "мама". И синичка у шибку билась, клювиком тюкала. Я ще и подумала: к гостю. Да звидкиля, думаю, вин возьмется, гость-то, одна на билому свити як та былинка у поли. А бачь и гисть. Та ще який…

— Да говори ты, мама по-русски, терпеть не могу щоканья и цеканья, аж душу воротит.

— Хиба ты, сыночек, не украинец, хиба не козак?

— По паспорту украинец, а в душе русский и не переношу этой хохлацкой мовы: що, це, хиба. Тарабарщина какая-то.

— Ну, годи, годи, не злись. Два роки не бачила.

Мать на глазах преобразилась, помолодела на десяток лет, в глазах, погасших, казалось, навсегда появился прежний блеск обмытого струями дождя каштана, с губ не сходила улыбка радости и умиления, резкие складки в углах рта исчезли. Много ли надо матери для полного счастья? Вот объявился сыночек, много раз похороненный в черных думах в бессонные ночи и радостно вздохнула материнская грудь и невиданное счастье переполнило все ее существо и затрепетало от прилива крови материнское сердце: жив.

И осторожно, чтобы не вспугнуть нежданно прихлынувшее счастье, начала, суетясь и накрывая на стол, расспрашивать сына.

— И где к ты, сыночек, был аж два роки?

— Рядом был. За Днепром. В Мошногорье, в партизанском отряде Палехи. Фрицев бил.

— Так, так. Рядом. И нельзя было матери весточку дать? Похоронила я тебя давно и все слезы выплакала.

— Как же дашь ее, весточку-то? Фашисты вокруг. Близок локоток да не укусишь.

— Так, так. А теперь?

— Теперь каждую неделю будешь письма получать. А при случае и посылочку либо деньги.

— Гроши не треба. Зараз за гроши ничего не купишь.

— Я теперь не на передовой буду, а в тылу.

— Як так у тылу?

— За фронтом буду двигаться.

— Не зрозумию.

— И не надо ничего разуметь. Буду я далеко от передовой, там, где не стреляют ине убивают, ну разве только случайно, при бомбежке. Служба у меня будет такая.

— Ну, ну, зрозумила. Це гарно. Будешь там, где не убивают. Це гарна служба, дай Бог всякому. Ось тильки на одну ничку, то це погано. А який же ты, сынку, гарный у цьому новисенькому мундировании. Який гарный. И погони охвицерьски, и римни жовти, и оружжя, и чоботы хромови. Ось побачили б сусидушки.

— Увидят, – улыбнулся Николай, зайду завтра, поздравлю с новым годом. Порадую.

— Чим же ты их порадуешь?

— Есть чем. Как они поживают?

— А поживають. Люльку колыхають.

— Ребенок у Марины есть?

— А есть. Вже чималый. У тому роци по осени родила.

— Вот оно что. Сын? Дочь?

— Сын. Горластый такой. Кастусем назвали.

— Зря. Надо было Гансом или Фрицем назвать.