Книга Псих. Расплата, страница 67 – Павел Барчук, Павел Ларин

Гладко сказал. Спокойно. Без запинки.

Врёт. Он точно знает, откуда книга. Знает, кто такой Гольц. Зуб даю, это кто-то из тех мудаков в белых халатах, которые ставили эксперименты в бункере.

— Ясно, — сказал я и снова уткнулся в страницы.

«Брешет», — коротко подтвердил Мозгоед.

«Сам вижу».

«Молодец, что не стал его пытать дальше. Пусть считает тебя дурачком, которому можно спокойно ездить по ушам».

— Так, — Апогей забрал книгу у меня из рук. Аккуратно, но настойчиво. — Читать будем вместе. С собой забирать запрещено, извини, вещь редкая. Начнём с азов. С самого начала.

— С какого начала? — не понял я. — У меня вроде бы уже не нулевой уровень.

— Вот сейчас и проверим, — кивнул Воронцов.

Он открыл книгу на первых страницах, развернул ко мне, ткнул пальцем в абзац.

— Первое упражнение. Для нулевой ступени, для сопляков, которые только-только нащупали Дар. Простейшее. Считать один верхний слой. Самую поверхность. Что человек чувствует прямо сейчас, сию секунду. Не нырять, не рыться, не лезть в воспоминания. Снять верхушку и отпустить. Как пенку с молока. Понял? Ты нечто подобное уже делал во время встречи с Советом.

— Вот именно, что делал, — хмыкнул я. — Детский сад.

— Да? — улыбка Воронцова из просто счастливой превратилась в насмешливую. — Ну покажи этот детский сад.

Он поднялся, подошёл к двери, приоткрыл её и сказал что-то в коридор. Через минуту в класс вошёл мужик в серой форме обслуги. Немолодой, лысоватый, с ведром и шваброй наперевес.

Опять уборщик? Если для экспериментов телепата они всё время будут таскать уборщиков, скоро полы мыть придётся самой Девятке.

— Поставь, — мягко велел Апогей мужику, кивнув на ведро. — Тебе надо просто провести с нами пять минут. Ничего страшного не случится.

Уборщик с сомнением посмотрел на предводителя Девятки, но ведро всё-таки поставил. Естественно. Никто не спорит с Воронцовым и уж тем более не отказывает. Дымка мужика плеснула ровным жёлто-серым — растерянность, лёгкая тревога.

— Давай, Псих, — сказал Апогей, обернувшись ко мне. — Только верхний слой. Что он сейчас чувствует. Одну эмоцию, аккуратно. И всё.

Делов-то. Первый слой я снимал ещё в интернате. Со Скотины читал не напрягаясь, с Клопа, с Гнуса — да с кого угодно. Верхушка эмоций — это вообще ни о чём, это я умею давным-давно.

Прикрыл глаза, потянулся к жёлто-серой дымке. Легонько, собираясь только тронуть поверхность.

И провалился.

Не удержался на верхушке ни секунды. Меня утащило вниз, сразу, рывком, будто ступил на тонкий лёд, а он возьми и проломись. Поверхность мелькнула и пропала, я ухнул в глубину. Картинки чужой жизни понеслись мимо с бешеной скоростью — кухня, орущая баба, какой-то счёт за свет, красный, с печатью, стыд, злость, снова счёт…

— Стоп, — резко сказал Апогей.

Я вынырнул. Открыл глаза.

Мужик стоял бледный, его качало из стороны в сторону. Из левой ноздри ползла тонкая струйка. Он поднёс к лицу ладонь, вытер пальцами под носом, тупо посмотрел на кровь. Потом на меня — с испугом, будто я его ударил.

— Что… — тихо, растерянно произнёс он. — Что это было?

— Всё хорошо, — Воронцов оказался рядом с бедолагой раньше, чем я успел моргнуть. Положил ладонь на плечо уборщику, интонацию голоса сделал тёплой, сочувствующей. — Голова закружилась, бывает. Душно тут у нас. Иди умойся, отдохни. Свободен на сегодня.