Книга Псих. Расплата, страница 68 – Павел Барчук, Павел Ларин

Мужик закивал, подхватил ведро и почти выбежал из класса. На пороге ещё раз оглянулся. Дымка у него теперь была одного цвета — липкий болотный страх. Похоже, мыть полы самостоятельно придётся мне. В своих апартаментах.

Я смотрел ему вслед и ждал, когда внутри что-нибудь шевельнётся. Ну, жалость там, например. Или неловкость. Хоть что-то.

Не шевельнулось. Совсем. Мужику чуть мозги не вывернул, напугал до усрачки — а мне ровно. Отметил это как факт, спокойно, будто в блокнот записал. И только потом, с запозданием, стало слегка не по себе. Не от того, что человеку поплохело. А от того, что мне на это плевать.

Снова.

«Не смеши, — тихо протянул Мозгоед. — Ты в концертном зале админа замочил, и хрен где зачесалось. Теперь ждёшь от себя самого человеческого сочувствия за маленькую порцию пролитой крови?»

Воронцов вернулся к столу, допил кофе, отставил чашку. Поднялся, прошёлся вдоль стеклянной стены, посмотрел на серые крыши внизу. Потом заговорил — ровно, буднично, будто продолжал урок.

— Знаешь, Псих, а давай-ка на мне попробуем. — Он обернулся. — Считай верхний слой у меня. Что я сейчас чувствую.

Я насторожился. Предложение звучало… неправильно. С чего вдруг предводитель Девятки добровольно подставляет мне своё сознание для экспериментов? Тем более после того, как я на сцене вытащил кое-что очень личное и он об этом знает.

«Осторожно, — коротко сказал Мозгоед. — Попахивает подставой».

«В курсе. Не идиот».

— Зачем это тебе? — спросил вслух.

— Затем, что тебе надо учиться, — невозмутимо ответил Воронцов. — Прислуги на тебя мы не напасёмся. Тащить сюда людей со стороны — глупо. Уверен, добровольцев найдётся до хрена, но это лишний геморрой. Фанатов потом не вытолкаешь.

Голос ровный, выражение лица искреннее, открытое. А глаза… Вот глаза были странные. В них плескалось что-то, чего я раньше не видел. Не насмешка, не расчёт. Скорее — ожидание и потребность. Будто он прямо до одури хотел дать доступ к своему сознанию.

«Он что-то задумал… — задумчиво произнёс Мозгоед. — Дело не в уроке. Белобрысый ублюдок буквально всей своей смазливой рожей сигнализирует, чтобы ты соглашался».

— Ок, — я пожал плечами, будто ничего удивительного не происходит. — Давай пробовать на тебе.

Прикрыл глаза, потянулся к тому месту, где у нормального человека клубится дымка. У Апогея её не было — вакуум, глухая пустота. Но за этой пустотой была та самая стена, которую я пробил в концертном зале.

Вдохнул, выдохнул, а потом вхреначился в эту стену. И, само собой, провалился.

Меня утащило вглубь мгновенно, безо всякого сопротивления. Слишком легко. Так легко, что я даже не успел испугаться. Просто ухнул вниз, как в открытый люк.

Только внизу оказалось не то, что я ожидал.

Ни хаоса чужих картинок, ни обрывков, ни мешанины воспоминаний. Там была одна-единственная сцена, чёткая, выстроенная, будто её специально приготовили как спектакль.

Ночь. Кабинет. Большое окно во всю стену, за ним — тёмный город в огнях. У окна стоит Апогей. Тот же и не тот. Без этой вечной приклеенной улыбки. Лицо усталое, жёсткое. Он пялится в стекло, на своё отражение, а потом медленно поворачивается.

И смотрит прямо на меня.

— Если ты это видишь, — Воронцов усмехнулся, — значит, мои подозрения верны и твой Дар гораздо сильнее, чем показываешь. Я понял ещё там, на сцене, когда ты влез мне в голову и вытащил то, что не должен был увидеть никто.