Книга Книга Фейшеса, страница 129 – Жауме Кабре

В узком коридоре едва заметно брезжил свет, проникавший сквозь еще более узкие окна в толстой стене. От этого неопределенная окраска стены напротив казалась ярче. Фра Жуной еще ни разу не заходил сюда с тех пор, как прибыл в Ла-Рапиту. В ноздрях щипало от сырости, он чуть не чихнул, но присутствие матери Ирене, которая шла перед ним по коридору молча и держалась прямо, помогло сдержаться.

— Сюда?

Монахиня открыла дверь и отступила, чтобы дать ему пройти. Фра Жуной все еще не отучился от лишних вопросов.

Келья была крошечной, с серыми каменными стенами и высоким незастекленным окном. Матрас на полу и решетчатая ширма в углу – вот и вся обстановка. Сестра Клара стояла посреди комнаты и, вопреки уставу, беспокойно поглядывала на дверь. Когда монах вошел, кто-то осторожно затворил ее, и оба, он и кающаяся, ощутили присутствие наставницы в коридоре за дверью. Обычай придавал столь важное значение покаянию, что даже узники Чистилища при желании исповедоваться могли принять духовника, и это не считалось отступлением от правил.

— Отец мой, вызволите меня отсюда!

По всей видимости, никакой пользы епитимья сестре Кларе не принесла. Глаза у несчастной слезились, она исхудала и вся дрожала от напряжения. Лицом к лицу, а не через решетку исповедальни фра Жуной видел ее впервые и не знал, что встреча станет последней.

Каяться Кларе было не в чем: она исповедовалась несколько дней назад. Ей оставалось только умолять священника о помощи, непрестанно и неутомимо. В этой келье она оказалась не по своей воле, и единственным, что с каждой минутой становилось для нее яснее, было желание навеки покинуть ад Чистилища.

Они шептались, из осторожности стоя по разные стороны решетчатой ширмы. Его терзала жалость к душе, которой не у кого искать поддержки, не нашедшей опоры в покаянии. Зная, что навлекает на себя беду, он посоветовал ей официально попросить у руководства разрешения уйти из монастыря, чтобы обрести покой. Клара плакала, рыдала, и по дороге к келье сестры Розалии у священника все еще отдавались в ушах одинокие всхлипы несчастной новиции.

Розалия ждала на коленях, не плакала, пожелала еще раз исповедоваться и беспощадно обвиняла себя в том, что впала в грех гордыни, в пылу раскаяния возомнив себя святой. Она горячо молила о том, чтобы исповедник наложил на нее более жестокое наказание: ошеломленный Жуной почувствовал головокружение и прислонился к стене. Он слышал, как его собственный голос предостерегает от крайностей даже в покаянии, и решительно велел ей забыть эти мысли. Сестра Розалия тоже исхудала, глаза слезились, но в лихорадочном блеске зрачков светилась какая-то внутренняя победа, беспрестанно наполнявшая ее священным энтузиазмом. Жуной не знал, что и ее видит в последний раз.

* * *

Ему ужасно не хватало ненавистной решетки исповедальни, которая в подобные минуты служила защитой: там виднелась бы лишь тень суровой аббатисы и блеск ее неумолимых глаз. Но они были в келье духовника, лицом к лицу. Упреки он снес с достоинством, но Доротее этого было мало:

— Вы понятия не имеете, что значит быть монахиней Ла-Рапиты.

Жуной выдержал долгую паузу, чтобы собраться. Он почувствовал, как кровь прилила к лицу, потом внезапно отхлынула неизвестно куда. Монах зашатался, побледнел и дрожащим от головокружения голосом проговорил: